Книга Русалочье солнце, страница 46 – Рина Солнцева

— Исповедоваться пришла, раба Божия Любовь?

Любаша от страха аж подпрыгнула, едва не вскрикнув. То-то позор бы был, батюшку в церкви испугаться! Окрестили бы Любашу кликушей за такое и пошли бы сплетни, не видать ей тогда жениха да жизни вольной. Дети бы смеялись над ней, когда она по улице бы ступала, молодцы бы дорогой десятой обходили: кому охота с бесноватой связываться?

— Да, батюшка, – молвила она еле слышно, схватившись за горло. Подвёл её голосок, да эхо ответило многоголосо.

— Сама пришла или мать заставила?

— Сама.

Вот и ещё один грех, солгала Любаша. Ни за что бы по своей воле не пришла сюда она, если мать бы не настояла. И не потому, что неверующей была, нет, наоборот: чувствовала она, когда поступает правильно, а когда неверно, знала, что ведёт её Бог, помогает распознать, какую дорогу выбрать, ложную ли, праведную ли. Не нравился ей отец Влас: стоит перед алтарём, ряса чёрная с сухого тела будто вода льётся, складками на пол падает. Глаза огнём горят: не то свет свечей отражается, не то сами изнутри полыхают. Борода у него чёрная, как вороново крыло, брови густые – совсем не похож на благостного отца Серафима, что с детства Любашу исповедовал и причащал. Никак ей не привыкнуть, что новый у них священник, другой, чуждый. Вроде и верно говорит, и слово Божие несёт, и грехи изобличает, да нет в нём добра. Ни в едином слове его, ни едином взгляде. Должен к спасению вести, а ведёт к страху и унынию.

— Ну так подходи смелее, раба Божия, или страшишься о грехах своих поведать? Стыдно тебе? Коль так, то пересилить себя надобно, то бесы не дают покаяться, перед Богом открыться. Боятся они, что ускользнёшь ты из их лап.

— А чего мне стыдиться, батюшка? Мы перед Богом все как на ладони, видит он каждый наш шаг. И я все свои грехи знаю, и он знает. Мне лишь подтвердить их надо, чтоб понял он, что я ведаю, где оступилась. Мне скрывать от него нечего.

Поморщился отец Влас, будто другого ответа ожидал, но согласился:

— Верно говоришь, Любаша, правильно. Но главное – не забыть ни один из грехов, обо всех помнить, иначе будет он на душу давить, всё ниже в геенну утягивать. Обо всех грехах нужно рассказывать, ни одного не забыть. Грехи, они как ком снежный: затаила один в душе, забыла иль застрашилась на свет Божий вынести, так он другие начнёт привлекать, станут они копиться, множиться. Помни о том.

— А коли я не знаю, грех то али не грех?

— От чего душа тяготится, что по ночам спать не даёт, то и грех.

Много чего рушило Любашин сон, не давало ей уснуть даже в те дни, когда от усталости с ног валилась. Думки о грехах и Боге, страхи ночные (чего только бабушка Матрёна не расскажет, попробуй после такого уснуть!), мысли о женихе будущем, о свадьбе скорой. Сегодня вот боялась она, что матушка травки её под подушкой найдёт – так глаз и не сомкнула до утра, считай. Какой уж тут сон, коли только и думаешь, как бы узелок не выпал из-под перины да не рассыпались травки по полу. Зайдёт матушка утром, так сразу и смекнёт, что дочь задумала ночью делать. Тогда точно в монастырь отправит, будет Любаша до конца дней своих в темнице сидеть, полы драить да поклоны бить. На Матрёну у матери нет управы, хоть и не по нраву ей было то, чем бабушка занималась. Отец строго настрого наказал Федотье мать его старую не обижать, нравится той травы рвать да соседок ими поить, пусть поит, не беленой же она их травит. И сказы внучке пусть сказывает, коль хочет та слушать: мудрость стариковскую впитать с девичества надобно, коль чего умного бабка скажет, девке то полезно будет. Федотья скрежетала зубами, когда отец дома был – подчинялась, да как только уезжал, всё лишь ругалась на старую да малую.