Книга Шесть зимних ночей, страница 31 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Я поднялась. Платье на мне поменялось, оно стало пышным, алым. В таком я бы пришла на бал, если бы меня позвали. Но у нас никогда не бывало балов. Их негде было проводить.

Люди вокруг тоже были в костюмах, они перестали купать руки в ледяном камине и ходили вокруг, что-то неспешно обсуждая.

Мята и Мелисса. Так назвали девочек. Старшая – Мелисса – волосом бела, лицом красива, но характер ей достался тяжелый. Мята – младшая – родилась темненькая, хорошенькая и любящая все вокруг, а сильнее всех – свою грубую сестру. Обе девочки жили мечтой об угольке, который приходит каждый год в разные семьи, чтобы те разнесли его по соседям и помогли солнцу проснуться. Мать рассказывала, что в их семью уголек никогда не приходил, потому что не вырос еще достойный. Тот, у кого сердце горячее, кого не испугает мороз самой длинной ночи и кто готов пожертвовать собой, не ожидая платы взамен. Долгое время Мелисса представляла себя этим героем. Она видела, кто приходил к ним каждый год, как горели глаза гостей – ярче, чем сам уголек. Как несло жаром от них. Бывало, что замерзший гость не верил, что у него получилось дойти. Но каждый доходил – и солнце вставало.

Солнце обязательно должно было встать, чтобы Колесо повернулось и начался новый отсчет.

Годы шли, Мелисса все меньше верила в эту легенду, все больше бесилась от невозможности уехать. Другие же уезжали.

А потом пропала мать. Дед сказал, что она просто ушла. Но что-то было в его словах неправильное, неискреннее. Мята сразу это почувствовала. Мать не могла просто так взять и уйти. Она не такая, она не поступила бы так со своими детьми. Мелисса же обозлилась еще сильнее. Легенда больше не была для нее чем-то важным, чем живет каждый дом и каждый сосед.

— Осторожно, девочка, – говорил дед. – Легко уйти на сторону мрака, сложно вернуться.

— Нет ни мрака, ни света, дед, – отвечала Мелисса, – есть только наша серая, никому не нужная жизнь.

— Ты ошибаешься.

Мята не встревала в этот разговор. Очень ее расстраивала позиция сестры.

— Солнце спокойно встанет без нас.

Я не умела танцевать, поэтому немного оробела, когда ко мне подошел человек, лица которого я никак не могла разглядеть, и пригласил на танец. Я сразу запуталась в ногах и платье. Чуть не упала, но меня поддержали. Терпеливо подождали, когда я наконец поймаю ритм, и тогда мы, танцуя, ушли в самую глубь зала.

Пары чередовались, перекатывали друг друга по каменному полу, танец менял ритм, а платье свою длину, фактуру, ткань. Я совсем растворилась в этом маскараде, пока голос не позвал меня.

Я словно выпала из танца в сугроб. Воспоминания теснились и лезли ко мне. А голос – противный знакомый голос – говорил мне что-то.

— Ты обрекаешь их всех вечно танцевать. Они уже страдают от сотен лет танца. И ты готова оставить их так? – вылавливала я слова.

— Хочешь сказать, что я должна пожертвовать собой, чтобы все остальные жили? – отвечала на автомате.

— Да, тебе надо исправить свою ошибку.

— Но я не хочу.

Я даже не помню, какую ошибку. Не хочу ее вспоминать.

— Тогда все погрузится во мрак.

— Это не моя ошибка, я не виновата! – Все-таки память мне не подруга. Я вспомнила разбитую щепу.

— Увы, ты виновата, – голос был непреклонен и говорил неприятные вещи.

— Я не буду никого спасать, я уже пыталась, у меня не получилось.