Онлайн книга «Сказки печали и радости»
|
Марья метнулась к нему сквозь шипы, бросилась в объятия, плача от страха и боли. — Да что же ты сделать можешь мне такого? Жили ведь целый год… — Жили – а больше не станем. Или хочешь, чтоб погубил тебя? Хочешь, чтобы волком тебя разорвал? Марья воскликнула звенящим голосом: — А если мне все равно?! — Уходи, Марья, – проронил Кощей, прижимая ее к себе. Холодом от него веяло, когти ранили кожу. Бездонная зимняя пустота хлынула на Марью из Кощеевых глаз. – Беги от меня… Беги. * * * Тщетно умоляла Марья, Дивной клятвой клялась, что не бросит ни зверем, ни человеком, если не погонит еще Кощей. — Уходи, – повторял он сурово да равнодушно. – Три дня тебе на сборы. Марья бродила потерянно по покоям, не пила, не ела. Тут и там подсказывала помять, что было с нею в Кощеевом доме. Вот печка, где как тепло сиделось зимними ночами, когда кружила по лесу вьюга, примолкали звери, и Кощей дивные были рассказывал… Укрывал плащом своим, усмехался, зажигал огонь на ладонях: я с тобой, не бойся лесных татей. …Вот окно, под которым росли лук, и горох, и хмель, а потом толок Кощей горох, а Марья варила кашу да напевала: Возьму пыльно, сделаю нежно. В горшок положу, в печь посажу. Печь распарит, масло растает. Станет каша лучше, чем княжья! А горшок с кашей закапывали потом в землю: чтоб щедрой была земля, чтоб ладно росли в лесу кусты да деревья, травы да ягоды. …Вот лавка, под которой складывала Марья цветные плотные сукна после того, как расстилал их Кощей на свежем снегу, выбивал пыль, подставляя солнцу. На сукна эти потом укладывала усталых ведогоней[39], пришедших из леса. Ведогони рассказывали о дальних странах, о широких реках, о смарагдовых[40] теремах да чужих звездах. Слушала Марья, глядя, как поблескивают в печном свете глаза Кощея, и как наяву вставали перед ней сказки… Отовсюду сочилось прежнее, знакомое, а Кощей гнал ее от этой памяти туда, не знала куда: вон из дворца, вон из леса, туда, где Марья и не помнила ничего, никого не знала… Явилась к нему под вечер третьего дня, уперла руки в боки. — Никуда не уйду. Кощей поглядел мрачно. Поднялся, повернулся к окну лицом, к Марье спиной. — Коли так – я сам уйду. — Да зачем тебе уходить, Кощей? – в отчаянии воскликнула Марья. Подошла, встала на цыпочки, встряхнула его за плечи. – Что с тобою случилась? Зачем проклятиям веришь? — Ничего ты не понимаешь. – Тяжело обернулся Кощей, тяжелую руку положил на плечо Марье. – В зверя я обращусь, если полюблю тебя. — А разве уже… не полюбил? – тихо спросила Марья. Кощей молча глядел за ее плечо – туда, где руки-други белили печь. — И зверем не стал… – прошептала Марья. — Ничего ты не знаешь. Выпрямился Кощей. Сошлись широкие брови, блеснули серебром пряди. Со всей силы прижал он к себе Марью, так, что косточки затрещали; поцеловал в губы так, что дыханье сперло. Оттолкнул и вылетел в окно, разбив стекла. Несся от гор грохот; пока Марья добежала к горе к ночи – заперся Кощей в глухой пещере в темных недрах за семью камнями, за десятью плитами. Марья, почернев, просидела у камней до утра. Звала, молила, чего только ни сулила. Самой страшно стало от того, что так на душе горько. Упрашивала, кулаком била… Молчал камень. А как взошло солнце, принялась Марья строить на горе избу – аккурат вокруг пещеры Кощеевой. Так выстроила, что пещера дальней горницей стала, глубоко скрытой, заветной. |