Книга Сновичи, страница 26 – Надя Сова

— Я подобное ощущал всего раз, – заговорил Гриша, не убирая руку от пчелы. – Когда писал текст полночи, так погрузился в него, что наутро не мог различить сон и реальность. Оно все переплелось и пыталось поглотить одно другое.

— То же самое случилось на улице, – тихо проговорил Брют. – Есть место, которое пытается поглотить собой нашу реальность. Есть люди – или они не люди, – которые пытаются ускорить этот процесс. Я же смотрю, чтобы при этом не пострадали невинные.

— Вроде полиции, – улыбнулся Гриша.

— Мы называем себя Стражей, – поправил Брют. – Я же не представился!

Его буквально осенило, что он притащил общаться студента с людьми, которых тот не знает.

— Меня зовут Брют. – Стражник протянул руку, Гриша пожал ее. – Это Ставр.

Рукопожатие со Ставром напоминало прикосновение к лягушке. Неприятно, но терпеть можно.

Хотелось подольше пообщаться с Григорием, спросить еще раз про сон, но пчелы подсказывали, что парня надо отпустить, – тот и так чувствовал себя странно и уже несколько раз пожалел, что согласился пообщаться.

— Я не знаю, пересечемся мы еще или нет, – сказал Брют. – Но если вдруг ты снова окажешься в тихом месте – в неправильно тихом, – то сделай все, чтобы задать вопрос. Все равно какой, главное – разрушить тишину.

Гриша кивнул, попрощался и поспешил уйти. Ставр проводил его взглядом. Это всяко интереснее, чем сидеть в студии и ожидать тумаков от Гири.

— А кто был за спиной, когда нельзя было оборачиваться?

Наконец-то он задал правильный вопрос!

— Это нам и предстоит выяснить, – задумчиво проговорил Брют.

— Так что с дверью? Она была опасная или нет?

— Да нет, – махнул рукой Брют. – Просто искажение в пространстве. Хотел закрыть, чтобы никто туда случайно не зашел.

Ставр сделал вид, что понял. Верить в такие вещи, когда рядом огромный рогатый ворон чистит перья, было проще.

— Я не стал при парне говорить, – Ставр подвинулся поближе к Брюту и понизил голос, – но от него медведем пахнет.

* * *

Доброславль лихорадило. Слишком часто стали заходить столетние души, слишком много стали вспоминать об упавшей ветке дуба. Хуже всего становилось княжичу. Все меньше в его глазах находили сознание. Игнат метался по палатам, пытаясь предугадать, что может повредить сознанию княжича в этот раз. И каждый раз ошибался. Простое яблоко тот принял за молодильное, истерил, что разбазаривают достояние его мира. Палас в коридоре стал для него шкурой медведя, и целый час княжич провалялся на полу, рыдая. Слуги с каждым днем все больше напоминали свою тень, все чаще молились Великому древу, чтобы то вернуло их княжичу сознание. И все чаще стало казаться, что древо не слышит.

День выдался теплым. Солнце поднималось над крышами, уютно окутывая двор светом, озаряя ворота и деревянные дорожки. Княжич вышел сначала во двор, походил вдоль забора, посмотрел, как ложатся на руку солнечные лучи, а после ушел в свою светлицу. Сегодня он был тихим, не пытался ругаться с поварихой, лениво проводил взглядом охрану. Даже улыбнулся, увидев своего прислужника, который зашел справиться о завтраке.

— Игнат. – Княжич вспомнил его имя, назвал правильно! – Давай поговорим?

— О чем, ваша светлость? – Игнат приблизился к креслу, где сидел княжич, обложившись подушками и крутя в руках увядшее яблоко.