Книга Наш двор, страница 71 – Дарья Бобылева

— С ю-юга?.. — промямлила внучка.

Авигея только рукой махнула.

Назавтра ей стало хуже, она никого не узнавала, металась на постели и все бормотала, что гость, гость с подарком пришел, и надо смотреть, откуда дует ветер.

— Откуда ветер дует… — шептала Авигея вызванной фельдшерице, уютной, с прохладными серыми глазами.

— Тс-с-с, — набирая раствор в шприц, успокаивала ее фельдшерица.

После весенних каникул Роза пошла в школу, в которой училась большая часть детей из нашего двора. Школа была старая, из красного кирпича узорчатой кладки, с небольшой спортплощадкой. Роза на эту площадку, впрочем, не ходила, от физкультуры ей добыли на всякий случай освобождение. Школа считалась специальной, с немецким уклоном. Языку предков Доры Михайловны здесь учили так основательно, что даже все надписи на дверях кабинетов были на немецком: «Lehrerzimmer», «Biologie», «Speiseraum» ^[2]. Роза поначалу очень боялась заблудиться среди непонятных слов и незнакомых детей. На переменах она отсиживалась в классе, вперив жгучий взгляд в выемку на парте, куда полагалось класть ручку, чтобы не скатывалась. Боялась, что если выйдет в коридор, то класса своего среди всех этих шпайзераумов уже не найдет. Классная руководительница умилялась — дикарка, настоящая дикая Роза, тогда как раз шел такой сериал. В нем женщина средних лет, с тугими кудрями, похожими на Розины, играла юную девочку, и классной руководительнице это казалось страшной глупостью, но она, конечно, все равно смотрела.

А потом школьная рутина затянула и успокоила тревожную новенькую. К радости Доры Михайловны, Роза на удивление быстро адаптировалась и стала на уроках немецкого распевать вместе со всеми: «Guten Tag! Ich heiße Uta. Uta heißt auch meine Mutter…» ^[3]

Что касается ответной реакции, то нельзя сказать, чтобы класс принял Розу с распростертыми объятиями, но ее не обижали. Не было ни дерганья за косички, ни битья портфелями, ни подножек, чтоб летела белая ворона между партами, — всего того, о чем вспоминают выросшие странные девочки, а некоторые и присочиняют, но осуждать их нельзя, не от хорошей жизни выдумывают они себе прошлое пострашнее. Розу признали странной — не без способностей, но странной — и отпустили с миром на заднюю парту. Диковатый ребенок, замкнутый, говорили Доре Михайловне на родительских собраниях. Но она же новенькая, им всегда сложно.

Ада относилась к Розе примерно так же, как одноклассники, — куда только делась ее первая наивная радость от появления дома новой девочки, да еще приемной, да еще такой красивой. Они, конечно, ходили вместе и в школу, и гулять — хоть Ада и норовила убежать с друзьями-подружками, оставив Розу где-нибудь на качелях, — но настоящей девчачьей дружбы не разлей вода, с болтовней до хрипоты и смехом до икоты, у них не получалось. Как будто стеснялись друг друга — а может, так и было. Что-то стояло между ними тонким прозрачным барьером, и каждая думала, что не нравится другой.

Все изменилось во время летних каникул, в один августовский вечер, когда бездачная дворовая компания уже набегалась, исчерпала игровой репертуар и расходилась по домам. Вейсы в тот год тоже не снимали дачу, но Аде даже нравилось, что можно все лето не расставаться с друзьями.

Ада зашла в свой подъезд в одиночестве. Она толкнула тяжелую дверь и прошлепала мимо всегда закрытого входа в подвал к лифту. Лестница закручивалась винтом вокруг обтянутой сеткой-рабицей шахты, и надо было подняться по ступенькам на площадку первого, нежилого этажа. Тугая пластмассовая кнопка зажглась под пальцами красным, и противовес, похожий на огромную стиральную доску, поехал вверх — лифт был на последних этажах.