Онлайн книга «Магазин работает до наступления тьмы 2»
|
— Я это… из морга, — ответил Славик, горло у него почему-то сжалось. — По кадаврам. Человек преградил им дорогу, опершись на стену рукой, на которой Славик заметил золотое кольцо-печатку с вензелем. И тогда господин Канегисер, заслонив собой Славика, начал какую-то речь. Лицо его было мертвенно-спокойно. Он говорил неспешно, указывая то на Славика, то на черные динамики под высоким потолком с лепниной, то снова на Славика. Тот не умел читать по губам, но ему показалось, что он разобрал несколько слов, и одно повторялось чаще других: губы округляются, потом расходятся в стороны, потом сходятся снова, три слога: «мо-на-да». Монада. И чем больше говорил господин Канегисер, тем шире раскрывались глаза незнакомца. В голове Славика грянула бравурная ария, и приятный баритон запел, растягивая гласные: «Кто может сравниться с Матильдой моей? Сверкающей искрами…» Никогда прежде Славик не слышал этой арии, но сразу понял, что нужно делать. — Матильда! — позвал он и, наверное, не слыша собственного голоса, сделал это слишком громко, потому что господин Канегисер и человек в костюме посмотрели на него с одинаковым испугом на лицах. Тело Славика легко оттолкнулось от стены и бросилось на незнакомца, а сам он отправился в июльский день на канале Москва — Волга, где папа — тогда еще был папа, позже оставшийся только в запахе старой шляпы, и в звонком сине-красном мяче, и в ощущении надежного пальца, зажатого в кулачке, потому что Славик еще не мог обхватить папину широкую, мужскую руку целиком, — папа соединял стихии, то опуская Славика в теплую взбаламученную воду, то подбрасывая его, счастливо визжащего, в небо. И весь этот огромный июльский день был впереди, с жестким махровым полотенцем, которым папа разотрет его после купания, с кукурузными полями, со звонками велосипедов, с неизбежным злом бабушкиного ворчания — сколько можно в воде сидеть, опять губы синие, и обгорел ребенок, куда вы смотрели, от солнца бывает рак, вы понимаете — рак, — с резиновыми вьетнамками, весело шлепающими по грязным пяткам, с кустами на краю дачного участка, пропахшими малиной и клопами, и со стремительным засыпанием на высокой кровати с поющими пружинами, когда то замечаешь сквозь ресницы свет ночника и слышишь комариную песню, то вдруг уплываешь и снова купаешься, снова высматриваешь грибы под деревьями вдоль дороги — нет, не надо грибы, у кого-то пунктик на грибах, если они есть, все может оказаться ненастоящим, — и снова огромный июльский день впереди… *** Когда Матильду ввели в кабинет, Хозяин сразу ее узнал. По сиянию под чужой шелушащейся кожей, по таинственному — или какому там — свету из стихотворения, автор которого что-то определенно знал. Голова этого юноши — как же его звали, Лелик, Стасик? — буквально горела, пульсировала изнутри огненным биением взволнованной монады. Матильда замешкалась, с хрустом выдирая из левого Славикова уха застрявшую там затычку, а потом, расшвыривая стулья, бросилась к Хозяину и стиснула его в объятьях. Тот на мгновение замер, растерянно оглядывая сидящих за столом безмолвных людей, а потом с осторожностью тоже прижал к жилетке горячую голову Славика. — Хозяин! Я… я вернулась. — Полузнакомое лицо юноши, сквозь которое просвечивала Матильда, расплывалось в счастливой улыбке. — Так много хотела… и все слова куда-то делись. Вот. Я пришла! Женечка в динамиках по всей конторе, если они только дернутся, будет им песнь! Я пришла за вами, Хозяин. |