Книга Блошиный рынок, страница 29 – Татьяна Мастрюкова

Петькин двоюродный брат рассказывал:

«Бабушка сказала, чтобы я соль отнес. Мол, так надо. Ну, надо и надо, мне-то что. Я пошел, понес целый кулек соли. Степан ждал меня на пороге своего дома, просто стоял, держась за притолоку двери, и смотрел. Непонятно было, доволен он или нет. А у меня чуть кулек из рук не выпал, и вообще первым желанием, вполне естественным, было на все плюнуть и дать деру, пока жив. Дверь-то у Степана была подперта человеческой ногой! Это при ближайшем рассмотрении оказалось, что не настоящей, не оторванной, а всего лишь деревянным протезом.

Едва я подошел поближе, Степан опустил руки, сразу отвел глаза и стал смотреть куда-то мне за спину. Я даже обернулся, но позади никого не было. На мое робкое „здрасте" Степан раздраженно буркнул: „Забор покрасьте!" Доброжелательством не изуродован был, как говорится.

Потом, все так же не глядя на меня, резко спросил:

— Соль принес?

Не очень понимая, чего это он на меня так взъелся, я протянул кулек с солью, которую он буквально вырвал у меня из рук. И дверь перед носом захлопнул. Я только успел от деревянной ноги отскочить, а то бы пнула меня.

Я растерялся — мне не объяснили, что нужно дальше делать. "Слушай Степана!" А чего слушать, если он не сказал ничего. Сел на ступени крыльца подальше от протеза и стал терпеливо ждать.

Не знаю, сколько времени прошло, но я уже к тому моменту сильно заскучал. Как нарочно, даже по улице никто не проходил, ни одна собака не пробежала.

Я понятия не имел, можно ли у Степана на крыльце во что-то играть и вообще издавать какие-то звуки, пока он занят своим ведовским делом, поэтому как доставал несколько раз из кармана перочинный ножик, намереваясь его покидать в землю, так и убирал обратно, даже не раскрыв. А я первоклассно кидал: и с локтя, и из-за спины, и с ладони с переворотом.

И только я забрался совсем уже на крыльцо и привалился, чтобы прикорнуть в ожидании, спиной к двери, как она распахнулась, так что я чуть не грохнулся назад. Суетливо вскочил, а Степан как-то зло подождал, пока я буду на ногах, буквально швырнул в меня кульком с заговоренной солью и собрался было опять запереться, да только я отчаянно крикнул:

— Делать-то с ней что, дядь Степ?!

Степан на секунду задержался и, опять не глядя мне в лицо, буркнул:

— Твои знают!

И дверь захлопнул.

Думаю, нарочно меня через родичей моих вызывал, может, надеялся: что-нибудь выйдет путное. Сделал выводы, так сказать, из мучений Секлетиньи. А как увидел, не захотел мне никаких знаний передавать, неподходящим я ему показался.

„Твои знают!“ Мои не знали, бабушка сама потом ходила на поклон к Степану, в кульке яйца ему отнесла, кусок масла, сало. Вот тогда он сказал.

Постель Петькину по кругу солью обсыпать посолонь, и окна перед сном зааминивать по всему дому, ну, то есть „аминь“ говорить. В порог — топор, в притолоку дверную — нож.

— Походит, походит, — сказал Степан моей бабушке, — и перестанет.

И точно: в первую же ночь только шум слышался, как будто кто-то под окнами шипел и поленьями кидался. А с первыми петухами стихло. Главное, как мы поняли, петухов дождаться.

И ни одна собака не тявкнула даже, все забились куда попало, так и сидели молчком, пока не учуяли, что люди по двору ходят. Только тогда и повылазили, виноватые, хвост поджав. Папаня орал на них, мол, тоже мне, сторожа фиговы, а они только скулили.