Книга Нежили-небыли, страница 86 – Татьяна Мастрюкова

Я чуть не заорала, когда увидела Ильинишну, как ни в чем не бывало беседующую во дворе дома с тетенькой Лушей и ее старым дедушкой, который выполз на лавочку под окнами погреться. Хорошо, что мама хлопотала вокруг братика, папа с беспомощным видом стоял рядом и они ничего вокруг не замечали.

В какой-то момент Ильинишна повернулась ко мне лицом, и меня как кипятком ошпарило – у старухи поменялся цвет одного глаза. Не сон это был никакой, не привиделось – она взаправду вставила себе вместо своего серо-голубого Илюшкин карий глаз, такой же, как у меня, – мы в нашего папу кареглазые.

Ильинишна понаблюдала за суетой вокруг моего братика и никакого раскаяния не выказала, будто ничего выходящего за рамки обыденного не случилось.

— Полезно мне, полезно разные глаза иметь, – услышала я, как приговаривает Ильинишна.

И так по-доброму, не зло совсем объясняла, а дедушка кивал, кивал: мол, сделала и сделала, потому что полезно. А потом прошамкал:

— Только вот старый свой глаз почему-то взамен никому не отдала.

Вот тут-то тетенька Луша вдруг обернулась и на меня, на нашу семью посмотрела, как в первый раз; ничего не сказала, и не утешила, и не посмеялась, и тут же на свою половину дома ушла.

А когда вернулась, я заметила, что она красную ленточку себе на запястье повязала и потом как бы невзначай нам стала показывать. Взгляд постоянно цеплялся за эту красную тряпицу, меня это почему-то раздражало. Смотришь не в лицо, а на руку, постоянно мелькающую перед глазами.

Илюшкин глазик все не заживал и не заживал, поэтому наш деревенский отдых быстро пришел к завершению. Как только родители приняли решение возвращаться домой, за считаные часы были собраны все вещи, папа рассчитался с тетенькой Лушей, которая просто приняла наш отъезд как должное, без дополнительных пожеланий, без приглашений приезжать еще, без советов…

Только хозяйский дедушка вышел на лавочку, на свое привычное место, и сказал, что они сами со всеми деревенскими от нашего лица попрощаются, не стоит нам время зря терять.

И Ильинишну прогнал: мол, не мешайся, уже натворила делов.

Я ее реально боялась, боялась, что она напоследок еще какую-нибудь гадость сотворит с нами, и была хозяйскому дедушке очень сильно благодарна, потому что родители моих опасений совсем не разделяли.

Они вообще были как околдованные: уверяли, что мне показалось, и всегда у Ильинишны разные глаза были, и я к ней непонятно почему пристрастна.

Вернее, папа сразу сказал, что напрочь не помнит никаких Ильинишных. Поставь перед ним с десяток старых деревенских жительниц, он не сможет отличить одну от другой, он-де ни к одной не присматривался и в глаза не заглядывал и вообще не в курсе, как даже наша хозяйка выглядит, – какая-то женщина ходит, звуки издает. Судя по звукам и походке, она пожилая. Врал, конечно, сначала, чтобы от него отвязались, а потом вошел во вкус и начал хохмить, так что волей-неволей даже я рассмеялась. Договорился до того, что у него сразу куриная слепота наступает, как только в поле зрения появляется женщина в летах, особенно в деревне. Мол, поэтому нельзя про него сказать, что он на молодых женщин заглядывается, – это лишь потому, что только таких четко видит. Так бы на всех смотрел, но увы.

Мама сказала, чтобы он не говорил ребенку, то есть мне, глупостей; она еще задаст ему за избирательную «куриную» слепоту, но без свидетелей. И куриная слепота только в сумерках наступает, а не ясным днем. Так что довольно странно, что при виде пожилых женщин у него сразу в глазах темнеет.