Онлайн книга «Нежили-небыли»
|
— Я, милая моя, мертвецов не лечу. Давай сама как-нибудь, как раньше, сама-сама. Что ж, а на что Сысоиха рассчитывала? Колдовки конкуренткам не помогают, самим бы выжить. Баба Феня вернулась и прямо с порога упала на пол и покатилась от боли. Ее на кровать клали, на лавку клали, она отовсюду сваливалась и, чуть что, за печь забивалась. Фельдшер приехал, таблетки прописал успокаивающие, а толку? Баба Феня ими так плевалась, что от стен отскакивали. И корежит ее, извивается вся, а тут сосед, Дрынов, совсем им чужой человек, за каким-то делом зашел и обалдел: старуха старая, которая еле двигалась всегда, шкандыбала кое-как, стоит на голове, а ноги кверху на притолоку двери и сама язык высунула, а язык – синий, будто и нечеловеческий, ей до лба достает. Дрынов было решил, что это над мертвой старухой так глумятся, не может же живая так… А Сысоиха глаза открыла, вытаращилась на него и: «б-б-б-б-б» – язык обратно втянула да как заревет – на улице слышно. Дрынов аж забоялся, но не растерялся и говорит: — Ложись, Фенька, а не то топором башку отрублю! Сысоиха послушалась. С теми, чье тело бесы таскают, только так и надо. Бабке Фене потом даже подколенные жилы подрезали, чтобы нормально в домовину уложить. В деревне не обсуждали, но и так ясно все было. Вспомнили, конечно, про Гришкины россказни и присоветовали ему – тоже, с какой целью, неясно, – мол, как пойдешь прощаться с Сысоихой, так положи ей на грудь подкову. Он, дурак, раздобыл где-то и положил. Гриша струхнул малость, когда увидел, к каким покойным родственникам бабу Феню подкладывают, – в ту самую бузинную могилу! Когда прислушиваешься к какому-нибудь постоянному звуку, вроде тиканья часов или гудения электрического генератора, тому звуку, который привычен и потому перестает различаться в общем шуме и воспринимается как тишина, – так вот как только прислушаешься именно к этому знакомому звуку, выделишь его из общего шума, то потом не можешь его не слышать. Он будто бы везде, он неестественно громкий и назойливый, от него не скрыться, он как звон в ушах – раздражает и бесит. Что уж говорить про непривычные, неправильные звуки. Григорий стал просыпаться, потому что слышал раздраженный и раздражающий шепот: «Сними, сними! Давит!» Голос ему хорошо был знаком. А как снять? Не могилу же раскапывать, в самом деле! Стала приходить Сысоиха. Пролезает в любую щель, через трубу, в приоткрытое окно, садится за стол, шарит в посудном шкафу, подходит к лежащим на кровати и, нагибаясь низко-низко, всматривается в лица, страшная, язык наружу. Совсем как та тетка, что приходила ко мне за мясной куклой… Валентина спала как убитая, и баба Феня ей не мешала. А Грише совсем не до смеха. Валентине посоветовали отпаивать мужа мыльнянкой: мол, отвар помогает перестать видеть ходячих покойников, – но этот совет вывел ее из себя: в самом деле, откуда она возьмет мыльнянку, если этот цветок поблизости не растет, даже не факт, что в лесу найдется, хотя вообще-то он довольно распространенный. Мыльнянка, чтоб вы знали, очень похожа на дикую гвоздику и пахнет вкусно. Вы наверняка ее видели, только не догадывались, что это она. Я вот была удивлена, что давно с ней знакома. Через некоторое время бабу Феню стала слышать и Валентина. Они с Григорием закрывали на ночь все окна и двери, даже межкомнатные, даже в шкафах, задвигали заслонку на печи, перекрывая трубу. В один из вечеров, особенно холодных, когда печь еще топилась, кто-то из супругов перед сном по новой привычке перекрыл трубу – всего-то одно движение. Что Гриша с Валей угорели, хватились слишком поздно: зимой сумерки рассеиваются ближе к девяти утра, еще и метель началась, вовремя не заметили соседи, не поняли, что беда случилась. |