Книга Нежили-небыли, страница 74 – Татьяна Мастрюкова

Старуха-соседка на секунду замерла, потом медленно повернула к нему голову и очень внимательно посмотрела прямо в лицо.

— Слишком много языком треплешь, Григорий, – тихо, но очень отчетливо сказала баба Феня.

Но он не понял.

И все же, вероятно, закончилась бы эта история и канула в Лету, как только Гришкиным вниманием завладело что-то другое, если бы вскоре после того не пришлось ему идти мимо деревенского кладбища.

Так исторически сложилось, что куст деревень был большой, а кладбищ на всех – раз-два и обчелся. И не такие уж большие, будто никто и не умирал или специально уезжал подальше для этих целей. Не потому, что долгожителей много, вовсе нет. Было вот в Никоно́ровке кладбище, так его ликвидировали по просьбе жителей, прямо вот взяли и написали прошение в администрацию: мол, так и так, нам не надо. Или Сырые Дороги, которые всю жизнь были Сырыми Погостами, пока все погосты не закатали. Да и какие погосты, если ни у одного из этих кладбищ церквей сроду не было.

У местного кладбища церковь когда-то стояла, и деревня тогда селом была, но пришли новые времена, и все под корень порушили. От храма кирпичика не оставили, семью священнослужителя местного частью расстреляли, частью сослали, и не заступился никто, даже из тех, чьих отвергнутых родных поп кормил и поил, а село даже в колхоз не получилось скооперировать. Смогли только тоже разорить до деревни, вместе с названием покоцали – так Благо́е-Ники́тино стало просто Никитином, лишилось всякого блага. И историческая связь с великим русским поэтом не помогла – о ней много позже вспомнили, уже в конце двадцатого века, что, мол, приезжал он в Благое-Никитино в гости к своей очередной даме сердца, на камне сидел да на водные просторы Иче́тинки глядел. Камень уцелел. И с кладбищем ничего не случилось – осталось и, в отличие от остальных значимых мест, только разрослось, как в насмешку.

И расположено так красиво, хоть картины пиши, хоть как в парке гуляй, только ноги не переломай. Только никому из местных в голову не приходило ни то, ни другое, и вообще там разве что пастух появлялся, чтобы забредший пожевать сочную травку скот вернуть на пастбище. Хозяйки дюже не любили, чтобы их коровы на могилах паслись, говорили, будто бы молоко становится дрянным, хоть выливай. Может, суеверие – ну не становятся же автоматически растения отравой внутри ограды кладбища, – но женщины ни разу не ошибались, хотя пастух старательно скрывал свою оплошность, если зазевался и стадо упустил, а животинки так и тянулись в приятную кладбищенскую прохладу и колосящуюся траву.

Я никогда не испытывала какого-то особенного трепета перед кладбищами, перед могилами, и хотя деревенские похороны остались для меня жутким воспоминанием, но это ассоциировалось, скорее, с местом, а не с ритуалом. Поэтому настоящие и единственные похороны, на которых я считаю, что побывала, – бабушкины. Теперь она покоится рядом с моим дедушкой, тоже став всего лишь именем на надгробном камне. Здесь у нее тоже соседи долгие годы не меняются, а вот могильные участки частенько претерпевают изменения: сразу видно, как родственники относятся к покойному, с чем связана их память и у кого из похороненных здесь остался на земле кто-то живой.

Иногда я сопровождаю маму, чтобы помочь прибраться на могилке, и очень-очень редко, под влиянием непонятного душевного порыва, прихожу на кладбище одна, всегда одним и тем же путем, ориентируясь на знакомые фамилии, как в свое время водила меня бабушка.