Книга Бессердечный, страница 39 – Элси Сильвер

— И этим ртом ты целуешь свою мать, Ред?

Она фыркает, еще больше развеселившись:

— О да. Ей бы эта шутка очень понравилась.

— Шутка для тебя. Поверь, я не продержался бы и десяти минут, и даже если ты будешь молчать, это вовсе не означает, что буду молчать я.

Мы оба замираем, я вижу, как широко раскрываются ее глаза, и уже корю себя за то, что позволил вырваться наружу частичке прежнего Кейда, пробужденного прекрасной рыжей девушкой в моих объятиях.

— Кто говорил что-либо про тебя и меня? – она моргает и из-за густых ресниц кажется гораздо более невинной, чем я о ней думаю.

Молодая? Да.

Застенчивая? Нет.

Опасная комбинация для такого человека, как я.

Песня меняется, и прежде чем я успеваю ответить, в разговор вклинивается какой-то парень, банковский клерк, и спрашивает, можно ли ему пригласить Уиллу на следующий танец.

Я милостиво киваю и отхожу в сторону, хотя это меня убивает. Мысль о том, что я позволил кому-то еще танцевать с ней, заставляет меня покраснеть, но мне также нужно убраться подальше от того места, куда вел этот разговор.

Следующие десять минут я провел, ненавидя себя за то, что ушел. В десятиминутный промежуток укладывается примерно четыре песни, а смотреть, как Уилла танцует с четырьмя разными мужчинами – это слишком много мужчин.

И десять минут – это слишком много времени.

Она улыбается и ведет себя развязно. Я почти все время наблюдал за движением ее губ. Нижняя немного толще верхней. Если бы она все время не улыбалась, то можно было бы подумать, что она обиделась. Но в Уилле Грант нет ничего подобного.

Она – искра во тьме. Танцующие огни на фоне полуночного неба. Она сияет ярче, чем кто-либо во всем этом месте, благодаря блестящим волосам, яркому платью и мерцающим зеленым глазам.

И она чертова няня, а это значит, что я не должен считать песни и минуты, как какой-то псих-собственник, потому что уже больше недели я для нее – сварливый засранец.

Но это не мешает мне вздохнуть с облегчением, когда она пожимает руку тому придурку, который только что украл две с половиной минуты ее жизни, и желает ему спокойной ночи.

Когда она возвращается за столик, на ее щеках горит румянец, на висках выступают капельки пота, а своенравная прядь медных волос прилипла к накрашенной нижней губе.

Саммер что-то ей говорит, но из-за ревущей музыки и гула голосов слов не разобрать. Со смехом она садится рядом, даже не удостоив меня взглядом.

Хотя на этот раз садится ближе. Дразня разделяющей центральной линией дивана. Мне вспоминается та ночь, когда я последовал за ней в комнату и уставился на медную линию порога на полу.

Линию, которую я не должен пересекать. Линию, на которую мне даже не следовало бы так долго смотреть.

Она тянется за пивом и при этом кладет ладонь мне на бедро, чтобы удержать равновесие, и все эти линии размываются в моем сознании. Потому что все, что я вижу, – это то, насколько миниатюрна ее рука на моей ноге. И все, что я чувствую, – это жар, проникающий в мышцы. Медленное набухание в моих штанах.

Я вдруг перестаю ощущать время и понимаю, что ее рука находится всего в нескольких сантиметрах от того, чтобы почувствовать, насколько она мне «неприятна».

Затем рука исчезает, и я замираю, глядя на ее губы. На ее горло, когда она делает глоток пива.