Книга Фальшивая жена, страница 92 – Алекс Вон

Иногда вечерами я слышала, как он тихо говорит по телефону в другой комнате. Его голос — ровный, чужой, без эмоциональных нот — словно накладывал на мои чувства тяжёлую вуаль. Я не могла понять, чего хуже — злость, которую я чувствовала, или полное равнодушие, с которым он проходил мимо. С каждым днём стены становились всё более глухими, а я — всё меньше походила на себя.

Настал миг разрыва, когда даже эта почти смертная тишина казалась невыносимой.

Я стояла у окна, глядя на дождь, который стекал по стеклу, как слёзы, смывая последние остатки моего спокойствия и, возможно, надежды. Мысли уводили меня в прежние дни, когда Дэниел и я могли смеяться, как дети, и когда наш дом был наполнен светом. Каждый его смех как будто был в ритме с биением моего сердца, а теперь это сердце терзалось в колючих объятиях одиночества.

Я решила, что больше не могу ждать, как в заточении, в этом доме, ставшем тюрьмой. Сидеть в углу, думая, что слова давят на меня как камни, было невыносимо. Я покопалась в своих воспоминаниях и вспоминала, как он любил яблочные пироги — сладкие, с хрустящей корочкой, с нежной начинкой, напоминанием о наших прекрасных вечерах. Я испекла пирог — тот самый, и, вдыхая запах корицы и яблок, поставила его на кухонный стол. Он был тепло-романтичным воспоминанием, но ещё и символом того, как далеко мы откатились друг от друга.

Когда щёлкнул замок, я уже стояла у порога, держа тарелку в руках, полных надежды и страха.

— Привет, — сказала тихо, как будто того голос, который звучал раньше, мог вернуться с этим простым приветствием. — Я сделала тебе твой любимый пирог.

Дэниел прошёл мимо, даже не взглянув.

Его пальто, словно чёрное облако, скользнуло по моему плечу, и этот мимолётный контакт почему-то обжёг сильнее любого слова. В тот момент я поняла: если он не видит меня, если не хочет видеть, то моё существование для него не более чем тень.

— Дэниел... — тянула я, как будто этот голос мог разбудить его из его безмолвного сна.

Он был так близко, но так недосягаем.

Я отчаянно стремилась его остановить.

Ему это не нравилось, я это знала, но мне нужно было хоть что-то — хоть какой-то призыв, чтобы разрушить эту стелющуюся тьму.

— Подожди! Нам нужно поговорить! Так больше не может продолжаться.

Он остановился.

Замедляясь, что-то в его спине и шее резко отсекло моё желание двигаться дальше. Глаза его — холодные, усталые, без искры, словно если бы он ещё мог видеть, но не желал.

Я наблюдала за ним, как за статуей, выполненной в серых тонах моего отчаяния.

— Всё началось с того, что ты мне изменил, — выпалила я, выплёскивая чувства, которые накрыли меня своей тяжестью, как вода в уме, сжимающая и растягивающая время. — Не я начала всё это, а ты! Что, ты забыл?

Мгновение тянулось мучительно долго.

За это время каждый звук, каждое молчание поглощали меня, сливаясь в один общий хор москитов, словно осуждая за мои неуместные слова. Но вместо ответа он тихо выдохнул, на миг даже подумалось, что сейчас его лицо может преобразиться, что его голос наконец-то откликнется на мои терзания.

Но он лишь отстранился, перешёл мимо, задевая моё плечо так, будто стирал моё существование, как стирают плёнку с непонятного фильма. Дверь его комнаты закрылась, и щелчок замка прозвучал как удар в сердце, словно программу, которую я пыталась запустить, прервали резко на самом интересном месте. Я осталась стоять в коридоре, с пульсирующими пальцами, которые в последний раз ощущали его прикосновение.