Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 136 – Юлий Люцифер

Тихо.

Так, будто не предъявлял право, а оставлял правду на столе между нами.

Мне стало нечем дышать.

Не от слабости.

От того, что эти слова не решали всего.

И именно поэтому были настоящими.

— Я не прошу ответа сейчас, — добавил он.

— А если ответ будет не таким, как вы хотите?

— Значит, я буду жить с ним.

— Вы умеете?

— Нет. Но научусь.

Я закрыла глаза.

Внутри было не одно чувство. Не чистая радость, как в сказках. Не исцеляющее тепло, которое сразу стирает все плохое. Там были обида, благодарность, страх, нежность, усталость, злость, желание протянуть руку и желание спрятаться от всего сразу.

И любовь.

Да.

Уже не получится назвать ее иначе.

Но любовь не отменяла то, что случилось.

Не стирала первую ночь. Не убирала отчеты о моей крови. Не возвращала Аурику. Не лечила детей мгновенно. Не делала Радомира безошибочным.

Она просто была.

Живая.

Неудобная.

Не по договору.

— Я останусь, — сказала я.

Он не двинулся.

Только пальцы на подоконнике сжались.

— Если вы сейчас скажете «ради детей», я попрошу Савву вас ударить чем-нибудь тяжелым.

— Не скажу.

— Я останусь не потому, что меня держит брачная печать. И не потому, что ваш дом нуждается во мне. И не потому, что Милада просила.

Голос дрогнул на имени девочки, но я продолжила:

— Если я останусь, то как женщина, чей голос имеет вес. Как хранительница, которую не используют вслепую. Как жена, у которой есть право сказать «нет» даже князю. И как мачеха, если дети сами когда-нибудь захотят дать мне это место. Не раньше.

Радомир слушал так, будто каждое слово было клятвой.

— Да, — сказал он.

— Не соглашайтесь так быстро. Это трудно.

— Я знаю.

— Вы будете ошибаться.

— Да.

— Я тоже.

— Да.

— И я не стану заменять Аурику.

— Никогда.

Это слово он сказал сразу.

Твердо.

Без тени сомнения.

— Ее портрет останется в детском крыле, — сказала я. — Ее имя не будет запретным. Милада и Тихомир имеют право помнить мать без страха, что этим ранят меня.

— Да.

— И еще. Если совет снова попробует решать за детей...

— Мы будем спрашивать детей там, где они могут ответить.

Я посмотрела на него.

— Мы?

Он впервые за весь разговор почти улыбнулся.

Не широко. Устало. Но по-настоящему.

— Если вы не против этого слова.

Я тоже улыбнулась.

Совсем немного.

— Пока нет.

Он подошел ближе.

Остановился у кровати.

— Можно?

Спросил не уточняя, чего именно.

Но я поняла.

И кивнула.

Радомир сел на край кровати, очень осторожно, будто боялся потревожить не только мои раны, но и то новое, что только что появилось между нами. Я протянула руку сама.

Он взял ее.

Брачная печать на запястье отозвалась теплом.

Не болью.

Не долгом.

Теплом.

— Я тоже люблю вас, — сказала я.

Слова вышли тихими.

Но он услышал.

Я увидела по его лицу.

Радомир закрыл глаза на миг. Потом поднес мою руку к губам, как тогда, перед советом. Только теперь в этом не было вопроса, который я не успела ответить.

Был ответ.

Мы сидели так недолго.

Потому что за дверью раздался голос Саввы:

— Если вы там спорите, я вхожу. Если не спорите, я все равно вхожу через десять ударов сердца.

Радомир не отпустил мою руку.

— Он всегда так?

— С вами — да, — ответила я.

— С вами тоже.

— Значит, заслужили оба.

Дверь открылась раньше десяти ударов.

Но вошел не Савва.

На пороге стояли Тихомир и Милада.