Книга Право имею, страница 25 – Айлин Лин

— Отметьте время прибытия. Десять часов сорок две минуты, — бросил он письмоводителю. Алексей Митрофанович, вынув дощечку и лист бумаги, быстро вывел пару строк.

Снег у парадного был утоптан, а вот у ворот продавлен двумя глубокими полосами, то был след от полозьев, который не смог скрыть шедший часть ночи снег.

Не успела я подняться по широкой лестнице, как парадная дверь отворилась и нам навстречу вышел немолодой мужчина в чёрной ливрее с серебряными пуговицами. Лицо бесстрастное, но глаза бегали, будто не находя за что зацепиться. Он явно знал, кто мы, и зачем явились.

Пристав шагнул к нему, развернул бумагу:

— Заверенная копия определения Санкт-Петербургского окружного суда от двадцать третьего декабря тысяча восемьсот девяносто третьего года по делу графини Александры Николаевны Оболенской. Попечение князя Алексея Дмитриевича Горчакова над имуществом просительницы прекращено. Имею предписание произвести опись.

Управляющий открыл рот:

— Его Сиятельство приказали…

Пётр Ильич, стоявший рядом со мной, спокойно перебил мужчину:

— Его Сиятельство более не распоряжается этим домом.

— Извольте удостовериться в подлинности, — и пристав протянул бумагу захлопнувшему рот управляющему.

Тот взял документ. Прочёл, посмотрел на печать, поджал губы.

— Прошу, — выдавил он, наконец, и отступил, давая нам дорогу.

Власть в доме переменилась, смысла упираться не было. И вообще, всё его недовольство выглядело как-то глупо и наигранно.

— Как только перешагнёте порог, ничего не трогайте без пристава, — предупредил нас адвокат.

— Да мы что, чужие в собственном доме? — возмутилась Мотя.

— Так положено, Матрёна Ильинична. Один час потерпите, пожалуйста.

Няня, поджав губы, кивнула.

Пристав вошёл первым. За ним Алексей Митрофанович, готовый всё записывать, затем двое понятых: пожилой дворник и молодая хозяйка соседней мелочной лавки. Оба смотрели по сторонам с неослабевающим жадным интересом.

Мы вошли в числе последних.

В большой гостиной на обоях остались светлые прямоугольники там, где висели картины. Я насчитала шесть. На полу остался пыльный контур ковра. Буфет красного дерева стоял с распахнутыми дверцами совершенно пустой.

— Алексей Митрофанович, записывайте. Гостиная. Матрёна Ильинична, начинайте.

Мотя выпрямилась. Голос у неё дрогнул, но она, справившись с эмоциями, начала перечислять:

— Над диваном висел портрет графини Натальи Михайловны Оболенской работы Маковского, девяностого года. В голубом платье, с жемчугом. Рама золочёная, с лепным углом.

Алексей Митрофанович быстро записывал.

— Слева и справа от него — два малых портрета графа Николая Александровича Оболенского. Кисти того же Маковского. Меньшего размера, в круглых рамах. Во-он на той стене, значица, висели две гравюры по Айвазовскому и один пейзаж Шишкина. На полу лежал ковёр, синий с тёмно-красной каймой, ежели мне память не изменяет, шириной шага в четыре. Буфет был полон. Столовый сервиз из тонкого фарфора на двадцать четыре куверта, гарднеровский, Наталья Михайловна, царствие ей небесное, очень его любила. Служанки каждый день протирали… Серебряный сервиз: два больших блюда, шесть малых, восемнадцать ложек и столько же вилок. Чайный сервиз отдельный, серебряный, на двенадцать персон.

Она перевела дух, сосредоточенно огляделась ещё раз.