Книга Фрейлина. Путь домой, страница 243 – Тамара Шатохина

Грохот выстрела перекрыл набирающий силу раздраженный мужской голос. Конь громко заржал и сильно дернулся в сторону… нас спасло то, что двигались мы куда-то вверх по склону, а значит, не вскачь.

Сидя на земле, я успела достать из дырявого кармана оружие и нацелить его на Хасбулата.

— Ты думаешь, что творишь? Еще шаг, и стреляю в живот!

Он понял, услышал. И в себя уже, похоже, пришел. Поднял обе руки, будто успокаивая, сделал шаг назад, второй. Кожа на лице юная, шелковая, усы молодые… дурак какой, Господи — трясло меня.

Задержала дыхание, когда, подойдя к коню, он положил руку ему на холку, постоял так… Животное мелко дрожало, держа одну ногу на весу — я прострелила колено. Парень достал из ножен большой тесак… я крепко зажмурилась.

Глухое падение, тяжкий стон… повесив голову, дурной джигит уходил по склону. Даже седло не снял.

Понимая уже, что вся фигня в принципе закончилась, я стала думать… Спонтанное решение, оно же может восприниматься, как ошибка, аффект? Я не хотела огласки. Была даже против того, чтобы об этой глупости — иначе не назовешь, узнал муж. Но понимала, что есть Даша. А ей мои желания, в принципе, всегда были по боку. Она вообще не то чтобы слишком со мной считалась. А так-то оно вообще — посмеяться и забыть. Я отделалась синяками, пострадал только конь. Правда, это было совсем не смешно — животное было жаль.

Отходняк накрыл, только когда оказалась в безопасности рядом с мужем.

— С-сережа, я не должна больше петь? Я не буду… но я же ничего больше не умею! — плакала я, крепко прижимаясь к своей константе и якорю: — Ладушко, надежа, сокол мой ясный, — несло меня на эмоциях.

— Тая…

— Пожалуйста… только без дуэлей, Христа ради! Там просто мальчишка.

— Он мужчина, восемнадцати лет.

— Но он же все понял… внял он, Сережа. Жалеет страшно, что связался с суровой вооруженной теткой… божечки…

Я запомнила эту ночь, как апогей и перигей. Я замаливала грехи и топила свой страх, а он… что он, я не знаю. Но эта ночь… это было сильно. Когда глубоко пофиг — слышат нас или нет, думают плохо или наоборот. Мне было фиолетово, мне было страшно. А еще я поняла, как дорог мне этот человек, этот мужчина. Как боюсь я за него. И я уже готова была отказаться от пения и стихов в принципе, хотя считала своим долгом донести людям все, что помню — не уверена уже была, родится ли Алексей Пешков и станет ли Максимом Горьким, к примеру. А Высоцкий, Цветаева… а как звучал Боярский в «Собаке на сене»? "Сталь покоряется покорно..." А "Солнышко лесное", "Прощание славянки"? А тот же гимн, который Александрова? Чтобы при первых же звуках волоски на теле вставали по стойке смирно... не "Боже, царя храни", а гимн Свободной России! Вот только она должна стать свободной.

И еще куча гениальных произведений, куча талантливого народа — родятся ли они после того, что я здесь натворила? А если родятся, сформирует ли из них жизнь то, что вылепила тогда?

И только я гарантированно остаюсь прежней. Только я помню и знаю!

Сережа рано утром убыл на службу, а я места себе не находила. Теперь я добиралась к нему на верфь на Морионе — жеребце вороной масти в красивых белых чулках на передних ногах. Его подругу звали Леди — классическое имя, подчёркивающее элегантность и утончённость, но мне больше нравился жеребец.