Книга Фрейлина. Путь домой, страница 223 – Тамара Шатохина

— Костик, сын, — шагнул к нему отец.

— Тебя… я хотя бы понять могу, но не простить такую ненависть к ней… Действительно — Таис и Строганов? — вскинул он руку, останавливая. Влажные волосы прилипли к вискам, нос покраснел, ресницы слиплись...

Острое желание, страшная потребность... крепко обнять и жалеть. Глядя по голове, по мягким волосам, как когда-то в детстве маленького — в рубашечке с кружевом, забирая боль от обиды или ушиба на себя... она накрыла с головой. Руки тряслись. Чтобы не видно, он крепко сжал их в кулаки.

— Я знаю, что предложил это Орлов! Но ты?! — продолжал Костя, — и все же тебя я понять могу, хотя сам никогда не поступил бы так… но сестры у меня больше нет, имя Ольги прошу при мне не упоминать! Я не знал, что Таис ждет и родила мою дочь, что уже вдова, что изгнана из Вюртемберга… а я ведь спрашивал каждый раз! Я так часто писал к ней — родному человеку, хотел знать, что жертва моя не напрасна, что любимая счастлива в правде и мире… и что в ответ? Ложь! Годами! Что это, скажи? Зависть, подлость? Мерзость… — выдохнув, отошел он от стола.

— Костя? Постой... Прости, я не знал, — осел в кресло император, — куда ты собрался? Я должен знать.

— Вифлеем, может, Афон — не решил еще. Не отговаривай. Мне нужно понять, зачем все это… если правды нет. Если любовь грех. А блуд — принятый обществом порядок. Только следует прилежно прикрыть его фиговым листом. Что-то не так в нашем с тобой мире, не находишь?

Император смотрел на него, молчал. Открыл рот… собравшись с силами, постарался принять ровный тон:

— Как пойдешь — морем? Через Крым?

— Мне нельзя туда — к ней… больше нельзя. Через Кавказ, инкогнито, с Баташевым. А там… посмотрим. Исправь то, что сделал, отец, или стану исправлять я. И тогда уже не я — ты мне не простишь, поверь.

— Не знаю, что сказать… я ведь спрашивал ее, — потерянно покачал головой мужчина, — но Таисия Алексеевна не призналась. Это и правда твои дети?

— Мои дети. И может, уже сейчас они голодны.

— В этом будь спокоен. Костя, ты вернешься? Обещай, сын… прошу, — сорвался вдруг голос.

— Потому и спокоен — относительно. Надеяться на друзей могу. Не на родных, — прикрыл за собой дверь Константин.

— Чертова сука! — простонал император, запрокинув лицо: — Чертов я дурак…

Если ранее Шонурова только раздражала и мешала, являясь мелкой неприятностью на фоне проблем действительно важных, то сейчас император понял вдруг, что чувствует к ней что-то болезненно знакомое. Отсюда и бранные слова, которые считал непозволительным употреблять даже наедине с самим собой. Но только не сейчас… когда понял, что ненавидит. Той самой бессильной ненавистью, что и семью Грейг когда-то.

Понял и внутренне поежился, вспоминая и сравнивая — тогда это было трудно чрезвычайно, изматывало душу и терзало нервы. Принимать ненавистного человека у себя… говорить с ним, глядя в глаза и понимая, что о ненависти твоей знают и возможно забавляются ею… крестить детей своих врагов…

Но вот адмирал ушел — сам, жена его умерла мучительной смертью, таким образом будучи наказана за двоих. Дети частично поражены в правах, капиталы конфискованы. Но стало ли от этого легче? Нет. Навалилось другое — вина перед Богом за вверенное ему отечество, перед сыном за то, что нечаянно допустил его пройти через все это. Дал в свою очередь вкусить от страшного, уродующего душу чувства.