Книга Фрейлина. Путь домой, страница 183 – Тамара Шатохина

— Обряда развенчания не существует, Таисия.

— Да как же?! — вспоминала я слова Кости, — он точно существует — я знаю!

— Развенчание случается, когда один из супругов вступает в повторный брак, одобренный церковью. Есть ряд условий и только для невиновного в разводе. Ваш муж никогда более не сможет сочетаться православным браком. Вы же, вступив под венец повторно, окажетесь развенчанной с Фредериком Гогенлоэ-Ингельфинген и сразу обвенчанной с новым мужем.

— Так, ну… он жив и это главное! — вскочила я, — ну так… допустим. То есть, я не виновата и мне можно, а ему, вы говорите — нельзя. Значит вина на нем, а в чем она?

Тушин молчал. Я психовала.

— Слушайте… у меня желание сейчас — ударить вас и побольнее. Говорите или подите к черту… со своимзагадошным молчанием!

— Боюсь ранить вас, Лиза говорила — вы любите его… любите до сих пор, — участливо поникли жандармские усы.

— И что — это повод трепать нервы? Я слушаю вас внимательнейшим образом. Вот, — села я, сложив на коленях руки: — Жду. Итак…

— Фредерик Гогенлоэ-Ингельфинген развелся с вами и сочетался браком с племянницей герцога Талейрана — дочерью младшего покойного брата Марианной-Луизой-Антонией Талейран и, полагаю… по срокам — она уже разродилась на это время.

— Боже! — сцепила я руки на груди, — правда, что ли? Фредерик женился… по любви? И ребенок… Аркадий Архипович! — схватила я жандарма за лацканы сюртука и трижды крепко расцеловала в щеки: — Будьте счастливы с маменькой! Она удивительная, она… Господи, ты есть! — спрятала я лицо в ладони и разрыдалась.

Плакала некрасиво. С соплями, воем и заложенным красным носом. С отекшими веками. Ошалевший мужик только подсовывал мне носовой платок и осторожно гладил по предплечью. Потом рядом вдруг оказалась маменька и увела меня в дом. Хотелось верить, что никто этой истерики не видел. Радостной, бесконечно счастливой истерики.

Камень с души и бетонная плита с плеч! Мне казалось — разорвет изнутри… и взлечу сразу воздушным шариком — насколько легко мне было и насколько хорошо. Совесть моя наконец успокоилась. Проклятое чувство вины ушло. На повестке дня оставался вопрос замужества, но сейчас это казалось такой мелочью… полной ерундой!

Потому что Господь есть и он обязательно управит… на благо и пользу, пускай и по своему усмотрению. История выжившего Фредерика выглядела еще удивительнее моего попадания сюда, так что однозначно… я уверена — за нами присматривают оттуда. А я на особом счету.

Большого труда стоило успокоить маму при том, что всей подноготной, как говорится, изложить ей я не могла.

— Мама… он жив и счастлив, а это главное для меня. Остальное суета сует и всяческая суета, — успокаивала уже я ее, а не наоборот.

— Ты — святая! — утверждала она.

Я не отрицала — приблизительно так все и выглядело.

И, наверное, все-таки можно было немного пострадать для достоверности.

Во все времена существовал этот культ женских страданий, что очень наглядно показал мне в свое время знакомый фрейлинский круг — «страдали» все поголовно. Оставаясь голодными и старательно изображая. То есть, это даже не внутренняя потребность лить слезы по кому-то конкретному, а целая мода на страдания.

Можно было, конечно, но не хотелось.

Это были счастливые дни. Я чувствовала себя свободной, как птица… я смеялась, как говорится — только палец покажи… играла на гитаре и пела под Мишин рояль, танцевала вместе с Димкой дикарские танцы… ела, как не в себя и даже поправилась, посвежела… выщипала заново брови — кончики их опять стали лохматыми, слишком широкими. Сшила вместе с маминой швеей красивенное батистовое платьице Настеньке на ее первый День рождения — жила полной жизнью, стопроцентно используя все, что было доступно для этого на данный момент.