Книга Жизнь на грани фола, страница 34 – Александр Рыжов

Она подошла к столику. Касаткин счел разумным до поры не встревать. Этот Нейман после изгнания из газеты наверняка озлоблен на весь мир, а то и напуган. При появлении мускулистого парня, свалившегося неизвестно откуда, возьмет и замкнется, шиш из него что вытянешь. Анка все-таки девушка и в силу одного этого должна располагать к себе представителей противоположного пола. Поглядим, как у нее получится. Вмешаться никогда не поздно.

Алексей сел на скамейку у подъезда и приготовился наблюдать.

Слов, произносимых Анкой и Нейманом, он не слышал, их заглушал шелест листвы, но отчетливо видел движения, точнее сказать, пантомиму. Анка держалась спокойно, изредка взмахивала рукой, что свидетельствовало о волнении, которое она старалась сдержать. Нейман же ни мгновения не сидел неподвижно. Сначала он вскинул голову, отшатнулся, будто перед ним явилось привидение, затем заерзал на лавке, выставил перед собой пухлые белые ладошки, энергично затряс головой.

«Не сработали женские чары», — подумал Алексей и поднялся. Следовало действовать со всей решимостью, суворовским натиском. Он прошел через двор и встал рядом с Анкой. Нейман бессильно навалился на столик, шахматные фигурки с костяным стуком посыпались ему под ноги.

— Вы из Гэбэ? — продребезжал он. — Пришли арест-товать?

Он говорил по-русски с малозаметным акцентом, лишь на твердом звуке «т» его речь слегка спотыкалась. А в зеленых болотцах под набрякшими веками плескался животный страх. Так и есть: напуган, и еще как!

— Мы не из Гэбэ. — Касаткин показал на свою мятую рубашку, обтрепанные дорожные штаны, как будто это могло быть доказательством, что он не службист и не агент под прикрытием. — Я хоккеист, а она — дочь пилота Ягелева.

— Вы лжете! — взвизгнул Нейман с паническими нотками. — А про Ягелева я все сказал вашему офицеру. Я… — Тут он осекся и вперил зеленые болотца в Алексея. — Хоккеист-т? Позвольте, я вас где-т-то видел! Вы не за «Аврору» играете?

— За «Аврору».

Напрашивалось уточнение, что глагол «играть» в данном случае правильнее употребить в прошедшем времени, но Касаткин не стал вдаваться в языковые тонкости. По всему было видно, что этот экс-газетчик — любитель не только шахмат, но и хоккея.

Нейман раскрепостился, даже про страх свой позабыл.

— Это же вы нашим две шайбы забросили, когда они в феврале в Ленинград приезжали?

Было такое, отрицать ни к чему. Рижская команда отыгралась тогда со счета ноль — три, но «авроровцы» все же сумели ее дожать. Касаткина признали лучшим игроком матча.

— Вы были великолепны! — польстил ему Нейман. — С вашими т-талант-тами надо в Москве играть. Или хотя бы у нас в Риге.

И этот про Москву. Анка, между прочим, о приглашении от армейцев не знает, Алексей умолчал. Да и если б знала, не оценила бы масштаба. Ей хоккей до лампочки, она и разницы не видит между армейцами, «Авророй», рижанами или каким-нибудь школьным «Белым медвежонком».

Нейман — другое дело. Вон как зажегся!

— Меня звали в Москву, — уронил Алексей индифферентно. — Виктор Васильевич место в команде обещал.

— А вы? — задохнулся Нейман.

— Пока в раздумьях… Привык уже к Ленинграду, а в Москве еще осваиваться нужно. Морока…

Как же легко он научился врать! И не краснеет ни капли. Но сейчас вранье — во благо. Во благо Анки, которая будто закаменела: слушает молча и ждет, чем все закончится.