Книга Жизнь на грани фола, страница 33 – Александр Рыжов

— Фу, Жванков! — фыркнула белобрысая мымра. — Я вам нэ детка. И перестаньте появляться на рабочем месте в нэпотребном виде.

— Он у меня всегда такой, — ответил толстяк. — Что же мне теперь, вообще на работе не появляться?

Внезапно его мутные глаза посветлели — он увидел, как Алексей прячет в сумку черный бальзам.

— Э… молодой человек! Вы по какому-то вопросу? Ирмочка не отличается приветливостью, вы уж ее извините. Может быть, я могу посодействовать?

Лакейский тон совсем не вязался с его низким хрипловатым тембром и грузной фигурой. Касаткин оценил, насколько полезным будет знакомство с этим любителем возлияний. Выбирать, к сожалению, не приходилось. Он кивнул:

— Идемте.

Они вышли в коридор. Толстяк протянул потную, заметно дрожавшую ладонь, представился:

— Жванков, фотокорреспондент. Может, ко мне в лабораторию? Там никто не помешает…

Общий язык они нашли моментально, едва Алексей выставил бутылку на стол, заваленный окурками, скрученными хвостами фотопленок и фотокарточками, изображавшими в основном рабочих в цехах и доярок на фоне мордастых коров.

Фотолаборатория представляла собой чуланчик, где на мизерном пространстве громоздились кофры с профессиональными фотоаппаратами, фотобачки, полуразобранные увеличители, глянцеватели и прочее оборудование для проявки и печати снимков. Пахло химикатами и алкогольным духом.

Жванков достал из тумбочки колбу, заменявшую ему посудину для пития, нацедил в нее бальзама, втянул ноздрями аромат. Залпом опрокинул в себя черную жидкость, зажевал ириской.

Выпив, он посвежел и разговорился.

— Нейман? Да, был такой… Его за заметку про Ягелева из штата вышвырнули. Еще и главреду прилетело по шапке, строгача вкатали. Почему? Не знаю… Болтают, нельзя было об этом писать. Темная история… Выпьешь? — Он протянул колбу Касаткину, но тот отрицательно качнул головой. — А я по второй…

Боясь, как бы невоздержанный фотокор не накидался до невменяемости, Алексей выпросил у него адрес Неймана. Жванков помнил только улицу и номер дома, но утверждал, что Нейман, сделавшись временно незанятым, целые дни просиживает во дворе — выгуливает собаку и играет в шахматы. Там его застать вернее всего.

— Как мы его узнаем?

— Ха! — Жванков порылся в залежах фотокарточек и выкопал из-под низа портрет человека лет сорока с зализанными назад волосами и протокольно-печальным выражением лица. — Вот он, держите. Для Доски почета снимал. Хотели повесить как лучшего сотрудника квартала. Но уволили раньше.

Касаткин взял карточку. В нагрудный карман рубашки она не влезла, пришлось отдать Анке, у нее в разношенных джинсах карманы пошире.

Больше Жванков их не интересовал, они его тоже. Оставив его в лаборатории приканчивать бальзам, они покинули Дом печати. Шли торопясь, будто куда-то опаздывали.

Было около полудня, когда они добрались до улицы Яниса Райнберга, где, по словам Жванкова, в типовой многоэтажке возле гостиницы «Турист» обитал Борис Нейман.

Узнали его по фото, едва вошли в зеленый, засаженный тополями двор. Маленький человечек с редеющими волосами сидел за врытым в землю столиком и сам с собой играл в шахматы. Он был весь погружен в игровой процесс, уставившись на доску и ничего не замечая вокруг.

— Я поговорю с ним, — шепнула Анка Алексею. — Постой здесь.