Книга Жизнь на грани фола, страница 3 – Александр Рыжов

Один лишь Сухарев носился как угорелый — вымещал гнев на бывших партнерах. Проку от его действий было немного, к воротам ему подойти не давали, поэтому лупил он издалека, бесприцельно, но всякий раз старался незаметно для арбитра толкнуть или зацепить кого-нибудь из ленинградцев. Главной его мишенью был, само собой, Касаткин. Алексею уже трижды досталось клюшкой по ногам и дважды по спине. Не выдержав, он отмахнулся, но, в отличие от подлого Сухаря, сделал это так неловко, что тут же сел на две минуты на скамейку штрафников, и «Аврора» в меньшинстве пропустила гол.

— Ты что творишь, скумбрия недосоленная? — зашипел на него рассерженный Николай Петрович. — Не видишь разве, что этот поганец нарочно тебя заводит? Терпи, не отвечай!

Легко сказать «не отвечай»! Не успел Касаткин выйти после штрафа, как снова схлопотал от Сухарева чувствительный тумак — аккурат меж лопаток. Охнул, развернулся, припечатал гада к борту и прохрипел в его ухмыляющуюся рожу:

— Отстань, слышишь? Наваляю!

Сухарев нагло гоготнул:

— Ты мне? Рискни здоровьем!

Судья разнял их, сделал Алексею устное предупреждение. А уже в следующем игровом эпизоде Сухарев опять сподличал, только теперь его жертвой стал Шкут. Витька в центре площадки получил шайбу от Панченко, изящно обработал ее и погнал к воротам. В своем лучшем стиле обвел двух защитников, вышел один на один и уже готовился к броску, как вдруг подскочивший сбоку Сухарев сбил его с ног. Еще не оправившийся от перелома челюсти Шкут кубарем покатился по льду.

Этого Касаткин стерпеть не мог. Ураганом налетел на треклятого Сухаря и тяжелой хоккейной перчаткой по-боксерски звезданул его в лицо.

Зал притих. Сухарев раскинул руки и рухнул навзничь.

К Касаткину подъехал судья, гаркнул свирепо:

— С ума сошел? Убьешь!

— Убьешь его, как же! — огрызнулся Касаткин. — Полежит и встанет.

Он был уверен, что Сухарев притворяется. Этот шут гороховый на любые фокусы способен.

К Алексею подъехали Чуркин и Масленников, схватили за руки, чтобы новых глупостей не наделал. Хотя он уже был спокоен, ни на кого не пер, стоял себе и смотрел на поверженного врага.

Сухарев не шевелился, лежал как мертвый. Его окружили товарищи по команде, на лед выскочили свердловские врачи, стали колдовать над ним. Совали под нос ватку с нашатырем, сделали укол, но Сухарев не подавал признаков жизни.

Касаткина прошиб холодный пот. Правда, что ли, убил? В запале не рассчитал силу удара, двинул от души… Черт бы побрал эту «багровую ярость»!

Клочков из-за бортика отчаянно сигнализировал, размахивал подзорной трубой. Касаткин, понурившись, поехал к нему, забормотал, оправдываясь:

— Николай Петрович, я нечаянно… я не хотел…

— Вон с площадки, хек мороженый! — рявкнул на него Клочков, и тон его был чужим, непривычно злобным. — Марш в раздевалку, сиди и не высовывайся!

Что тут возразишь? Алексей, рассерженный и на себя, и на весь мир, швырнул клюшку под лавку, расстегнул ремешок шлема и заковылял под трибуны.

Мимо него двое медиков пронесли так и не пришедшего в себя, страшного в своей неподвижности Сухарева.

Да выжил он, выжил. Ничего там смертельного не было. Полежал с полчаса в нокауте и очнулся. В травматологии диагностировали сотрясение, плюс два выбитых зуба. В хоккее еще не то бывает, так что, можно сказать, легко отделался.