Книга Жизнь на грани фола, страница 18 – Александр Рыжов

Близился к завершению май. Касаткин корпел над книгами, готовясь к вступительным экзаменам в университет, но никак не мог сконцентрироваться на учебе. Отсутствие ответа на заявление не просто напрягало, а по-настоящему бесило. Сколько можно мурыжить! Пусть бы уже устроили разнос, всыпали по первое число — это не было бы так утомительно, как затянувшееся ожидание.

Но вот однажды в квартире Юли, где он в тот момент был один и в сотый раз перечитывал комментарии к Соборному Уложению царя Алексея Михайловича, раздался телефонный звонок.

— Касаткин Алексей Юрьевич? — вопросил строгий женский голос.

— Я…

— Вас вызывают в Адмиралтейство. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль.

Четко и по-военному безапелляционно. Не поинтересовались даже, есть ли у него какие-то планы и устраивает ли его время приема. Оно и ясно: выдергивают на самый верх, а там привыкли повелевать. Есть приказ — обязан явиться.

Касаткин испытал лихорадочное волнение. Через пару часов решится его судьба. Если отпустят, он повернет жизнь в новое русло, станет другим человеком, уважаемым, полезным для общества. И больше никто не будет за него краснеть.

В здании Главного Адмиралтейства на берегу Невы располагался штаб Краснознаменной Ленинградской военно-морской базы, одного из основных подразделений Балтфлота. К классическому дому со шпилем и корабликом, известному всем жителям города и туристам, Касаткин подошел за двадцать минут до назначенного срока. Не любил опаздывать. В приемной его продержали недолго, провели в кабинет командира базы Аркадия Петровича Павловского, легендарного подводника, Героя Советского Союза, который в шестидесятые годы восхитил весь мир, пройдя на субмарине полторы тысячи миль под арктическими льдами.

Кроме Павловского в кабинете находился еще один человек — высокий, за метр восемьдесят, плотный и сравнительно нестарый. Он поднялся навстречу Касаткину, подал ему руку, оценивающе оглядел с головы до ног и только после этого представился:

— Юрзин. Помощник Виктора Васильевича. Прибыл из Москвы по его поручению, чтобы повидаться с вами.

У Касаткина пересохло в горле. Какой Виктор Васильевич? При чем здесь Москва? Ведь речь должна идти об отчислении из «Авроры»…

— Да вы присаживайтесь. — Павловский указал Алексею на кожаный диван. — Чайку? — И, не дожидаясь ответа, нажал кнопку селектора. — Лара, сделай нам три чашки чая. С лимончиком.

Испытывая легкое головокружение, Касаткин сел. Заготовленные слова, которые он повторял всю дорогу от дома до Адмиралтейства, выветрились из памяти. Но они и не понадобились. Юрзин взял инициативу в свои руки, заговорил рублеными, емкими фразами:

— Виктор Васильевич видел вашу игру. Она ему понравилась. Он верит, что из вас получится хоккеист уровня сборной. Но необходимы условия для роста.

Алексей уже догадался, от чьего имени прибыл сюда этот посланник. Виктор Васильевич — наставник московских армейцев, команды-мечты, «красной машины», а с недавних пор еще и главный тренер советской сборной. Ему не было и сорока, а его уже знали все. Даже фамилию не требовалось упоминать — называли уважительно по имени-отчеству или просто Тренером, и все понимали, кто имеется в виду. Говорят, не кто-нибудь, а председатель КГБ Андропов и секретарь ЦК КПСС Зимянин уговаривали его встать у руля армейского клуба. Он отнекивался, ссылался на неопытность, но ему сказали, что в стенах Комитета государственной безопасности, где проходил этот волнующий спор, отказы неприемлемы.