Книга Жизнь под прицелом, страница 62 – Sasha Han

— Ну смажу тебя чем-нибудь, — он произнёс это почти ласково. Успокаивающим таким тоном. Как врач.

— Чем? — я реально уже не знаю, чего ожидать. У него такая фантазия, что любое «чем-нибудь» может оказаться чем угодно.

— Ложись, не дрейфь, — он кивнул на кровать. Уверенно, без вопросительной интонации.

А что мне делать?

Иду. Ложусь на живот. Осторожно, медленно — стараюсь не задеть спину лишний раз, потому что каждое неловкое движение отдаётся горячей волной. Одеяло мягкое — тяжёлое, приятное, из какого-то качественного материала. Пахнет им. Этим его запахом — сложным, мужским, который я не могу разобрать на составляющие, и который теперь ассоциируется у меня одновременно с ужасом и с чем-то ещё, чего я не могу объяснить и не буду пытаться.

Он подошёл. Сел рядом, и кровать слегка просела под его весом. Я это почувствовала через матрас — вес его тела, близость. Открыл какую-то баночку. Запах резкий, пронзительный — антисептик, йодовый, с чем-то охлаждающим.

Нанёс на пальцы. Потом — аккуратно, почти нежно — начал смазывать раны.

Прохлада мази расходилась по коже, снимала жжение. Он делал это медленно. Внимательно, как человек, которому важно не пропустить ни одного места. Не торопился. Молчал. Только слышно было его ровное дыхание и редкое позвякивание крышки о край баночки.

Я лежала и думала — что это? Что это вообще за человек такой?

— Спасибо, Глеб, — я сказала это честно. Без иронии, без второго дна. Просто — спасибо.

— Спасибо некрасиво, — он ответил, и я почувствовала, как его рука замерла на моей спине. Ненадолго. Потом продолжил.

Ну блин. И что же теперь?

— Ладно. Пойдём чаю попьём, — он похлопал меня по плечу. Аккуратно, чтобы не задеть раны. Это был совершенно неожиданный жест — бытовой, почти домашний.

Охренеть. Какое шикарное предложение — впервые за весь этот ёбаный вечер.

Мы действительно пошли на кухню.

Кухня была просторная — светлая плитка, тёмные столешницы, окно с жалюзи, закрытыми наполовину. На плите — чайник из нержавейки, тёмный от многолетней эксплуатации. Глеб поставил его молча, не спрашивая, что я хочу, — просто поставил, и всё. Я прислонилась к стене и наблюдала за ним. Он двигался в своей кухне без лишних движений — знал, где что стоит, не смотрел по сторонам.

Налил. Поставил передо мной чашку.

Я обхватила её ладонями — горячая, почти обжигает, — и почувствовала, как тепло разливается по пальцам. Поднялось по руке. Что-то в этом тепле было — успокаивающее, простое, живое.

Мы сидели молча.

Пили. Он действительно больше ничего со мной не делал. Вернее, конечно, не совсем ничего... Но ничего такого. Мы просто сидели и пили чай в его кухне, и это было так нелепо и так странно, что я почти засмеялась. Почти.

В итоге он говорит:

— Пойдём спать.

А мне бы только съебать побыстрее отсюда!

— Глеб, я бы домой поехала, — пытаюсь спрыгнуть с этого крючка. Говорю осторожно, но внятно.

— Мы до утра договорились, — он напоминает. В голосе нет угрозы, но есть настойчивость. Спокойная, непробиваемая.

— Так поздно уже, — пробую ещё раз.

— Но ещё не утро, — резонно возражает Глеб.

Не поспоришь.

В итоге он укладывает меня с собой спать.

Ну бля. Неожиданность за неожиданностью.

Кровать у него удобная — широкая, с хорошим матрасом, который принимает тело и не давит. Одеяло лёгкое снаружи, но тёплое — из таких, которые не жарят, а просто согревают. Он укрывает меня, заботливо поправляет край одеяла. Я лежу на боку, спиной к нему, и жду. Слушаю. Чувствую, как постепенно успокаиваются мышцы, которые были натянуты весь вечер — медленно, неохотно, но успокаиваются.