Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 33 – Елена Аргунова

— Пап, ты уже ищешь как использовать Николая?

— Определенно.

Сергей Михайлович кашляет в кулак, напоминая о своем присутствии.

— Возвращаясь к делам земным, — его перо снова скользит по бумаге, — заявка на арест… — он обращает взгляд на экран ноутбука, а после клацает несколькими клавишами, — ушла.

— Я с тобой пойду на это кофе, — папа шепчет и смотрит перед собой обеспокоенно.

— Пап, это будет странно…

— Я уже в том возрасте, когда мне можно простить странности, а если твой Николаша их мне не простит, — он вновь смотрит на меня с отцовским беспокойством, — то я буду резко против ваших отношений.

— Мы же говорим лишь о кофе…

— Кофе это уже отношения, — фыркает, — я в этих вопросах старомоден.

Скрип дубовых половиц под моими каблуками звучит как обвинение в тишине отцовской библиотеки. Пахнет здесь всегда одинаково — пылью, бумагой и кожей.

Свет от массивной бронзовой лампы с зеленым абажуром выхватывает из полумрака только стол и его лицо. Моего отца. Он сидит в кресле. Пальцы сложены домиком перед собой.

Смотрит на меня не мигая. Смотрит так, как всегда смотрел на меня — с этой вечной усталой снисходительностью.

Гнев подкатывает к горлу горячим, кислым комком. Я чувствую, как на шее набухают вены, как дрожат руки. Сейчас или никогда.

— Помоги ему! — Мой голос вырывается резко, слишком громко для этой тишины библиотеки. — Слышишь, папа? Гоше нужна помощь! Твои деньги, твои связи! Его бизнес рушится из-за этой… из-за твоей любимицы! Из-за Зои!

Он не шевелится. Только тяжелые веки чуть приспущены.

— Римма, снизи тон, — говорит он спокойно, без повышения голоса. Но в этой ровности — сталь. — Если Георгий мужчина, он сам выплывет. Не мальчик.

«Сам выплывет»? Когда его намеренно топят?! Зоя с ее адвокатами, с папиными архивами банковских переводов!

Она уничтожает его, и папа ей опять помогает уничтожать Гошу.

— Ты всегда ее любил больше! — Выкрикиваю я, и голос срывается на визг. Слезы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не перед ним. — Всегда! Она твоя золотая девочка! А я? Я что? Мебель? И даже сейчас! Даже сейчас, когда она виновата… виновата в смерти моего внука! Твоего правнука! Она довела Аню до выкидыша своим психозом, своими бриллиантами, своей ненавистью! А ты? Ты на ее стороне! Ты финансируешь ее войну против того, кого… кого любит твоя внучка!

Я задыхаюсь. Библиотека плывет перед глазами. Запах старой бумаги и кожанных переплетов смешивается с моим собственным, едким потом и сладкими духами. Папа медленно поднимает руку, берет чашку с черным кофе. Делает крошечный глоток. Спокойно. Как будто я не ору тут как сумасшедшая.

— Пап! — В дверь врывается Аня. Ее лицо — маска страдания, заплаканное, опухшее. Она бросается ко мне, цепляется за руку, но ее глаза — полные слез и немого укора — устремлены на деда. — Дедушка! Как вы можете?! Вам совсем не жалко меня? Не жалко моего малыша? Я потеряла ребенка! Из-за них! А вы… вы помогаете тете Зое добить Гошу? Добить нас?!

И тут что-то в отце ломается. Терпение, всегда такое бездонное иссякает. Он РЕЗКО встает. Кресло с грохотом отъезжает назад по дубовому полу. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено яростью. Настоящей, первобытной. Он никогда так не смотрел на меня. Никогда.

— Жалко?! — Его голос гремит, как удар грома, заставляя содрогнуться даже толстые стены библиотеки. Он тычет пальцем, толстым и узловатым, прямо в лицо Ане. Она взвизгивает и отшатывается ко мне. — Мне жалко МАЛОЛЕТНЮЮ ШАЛАВУ, которая раздвинула ноги перед мужем своей же тети?! Перед женатым мужчиной?! У которой мозгов не хватило даже на резинку?!