Книга Развод: (не)настоящий полковник, страница 7 – Каролина Шевцова, Аника Зарян

Задерживаю дыхание и медленно, будто уже догадываюсь, что мне не понравится то, что увижу, поворачиваюсь к раковине. Там, прямо на уровне лица висит зеркало.

Смотрю на свое отражение. Седая прядь выбилась из пучка. Глаза красные. Нос распух.

Господи, какая старуха!

И от этой мысли мне становится смешно. Ну, да, а кто ты Ир? Старуха и есть. Кожа уже не такая гладкая и упругая. Седые волосы, и если это еще можно камуфлировать, то глаза уже не спрячешь. Грустные, с глубокими морщинами вокруг, они будто и не мои вовсе. Они будто… погасли с тех пор, как пропал мой Леша.

А теперь, когда поверх незажившей раны в меня выстрелили снова, не знаю, выстою ли, выживу ли вообще.

Гриша. И Наташа. Самые близкие люди, семья…

Стараюсь не думать об этом, действую машинально, лишь бы не упиваться собственной болью.

Открываю кран с красной пимпочкой, осторожно подставляю ладони под струю. Тут же тысячи иголок впиваются в каждую фалангу, в каждый сустав. Вода сначала ледяная, потом теплая, потом горячая. Больно. До слез. Но одновременно так хорошо, что от удовольствия я жмурюсь. Тепло поднимается от кистей выше, по запястьям, разливается по плечам.

Время словно останавливается.

Понимаю, что не хочу отсюда выходить отсюда. Не хочу возвращаться обратно. Всё, чего я сейчас хочу — просто стоять в этом тесном, пропахшем сыростью помещении и чувствовать, как оттаивают кости.

— Ирина Евгеньевна, чай готов!

Выключаю воду, вытираю руки о чужое, жесткое полотенце. Выхожу на кухню. Маленькая, да. Хотя какой она еще может быть, это же малосемейка! Здесь все — крохотное, почти кукольное.

Но несмотря на габариты, тут уютно. Видно, что хозяйка делает всё для этого. Кружевные занавески с вышивкой, скатерть в тон. Обои, правда, староваты. Да потолок уже посерел весь...

Нюра уже налила чай в пузатые кружки. На столе — тарелка с печеньем и варенье в розетке.

— Вот сюда, тут теплее, — сажает меня спиной к батарее, которая пышет жаром.

Я делаю глоток. Чай горячий, сладкий. Греет изнутри. Уже второй раз за то короткое время, что я тут, закрываю с наслаждением глаза.

Нюра молчит. И это странно. Обычно она трещит без умолку, а тут сидит, прихлебывает, и ничего не спрашивает.

— Мило тут у вас, — говорю я, чтобы нарушить тишину.

— Угу, — откладывает кружку, тянется к печеньям. Кладет одно мне, второе себе на блюдце. — Только тесновато, конечно. Вот кухонька и две спальни. Сын с женой и внучкой в одной, мы с Андрюхой в другой, живем да молимся, чтобы Таня пока не беременела. Сказку про рукавичку помнишь? Вот-вот, тоже, кажется, что здесь все скоро лопнет.

Я киваю, откусываю печенье. Мне нечего сказать.

— А мы же на расширение подавали, — продолжает Нюра и внимательно смотрит мне в глаза. — Года три назад. Помнишь? Твой муж тогда нам красный свет дал. Ну, то есть, не он, конечно, комиссия…

Она произносит это так обыденно, а у меня внутри все ухает.

Помню, конечно. Заявка их лежала у Оводова на столе с неделю. Он и так ее смотрел и эдак, а в конце не выдержал, и как оно часто бывало, обратился ко мне за помощью. Муж у Нюры — подполковник. Но пьет. Все знают, что пьет. И сын с военной службы соскочил после незначительной травмы, оформив себе чуть ли не инвалидность. Тоже все знают. А льготы получил полные. Деньги большие. Могли бы и так расшириться. Но всё промотали.