Книга Её танец. Его правила, страница 18 – Ирина Гриб

Слёзы, которые я так старательно прятала, хлынули наружу. Я зарылась лицом в подушку, чтобы никто не услышал, и дала им волю. Плакала долго, пока не кончились силы, пока не провалилась в тяжёлый, без снов, сон.

Утром проснулась от головной боли. Села на кровати, оглядела знакомую комнату и вдруг поняла: ничего не будет, как прежде. Никогда.

Я подошла к зеркалу. Видок был тот ещё — опухшие веки, красные глаза, бледная кожа. Срочно приводить себя в порядок, пока родители не видят. Умылась ледяной водой, сделала массаж ложками — гугл в помощь, — кое-как замаскировала следы слёз.

На кухню вошла, когда мама уже жарила сырники. Просторная комната была залита утренним солнцем, в воздухе витал запах ванили и топлёного масла. Папа сидел за столом с газетой — в наше время это казалось чем-то архаичным, но он любил шуршать страницами по утрам.

— Доча, а когда Тимофей зайдёт? — спросила мама, переворачивая сырники.

Я открыла рот, судорожно соображая, что ответить. Но папа, слава богу, пришёл на помощь:

— Отстань от дочки, дай поесть нормально. Успеет ещё твой Тимофей.

Я жевала сырник, запивала чаем и чувствовала, как тепло растекается по телу. Домашняя еда, родные лица, утреннее солнце на скатерти — всё это создавало иллюзию, что ничего страшного не случилось. Что я просто приехала в гости, как обычно.

— Мам, пап, — я отставила чашку и посмотрела на родителей. — Я тут подумала... Мне завтра возвращаться в город.

Мама замерла с лопаткой в руке.

— Как завтра? Только приехала — и сразу обратно?

— Понимаете, — я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Наш декан договорилась насчёт летней практики. Лагерь при университете, работа с детьми. Это очень хороший опыт, и потом это зачтётся в диплом. Старшекурсники говорят, такие места с руками отрывают.

Папа отложил газету и внимательно посмотрел на меня.

— А Тим? Вы же вроде лето вместе планировали?

— Тим... — я отвела взгляд, делая вид, что поправляю салфетку. — Тим поймёт. У него тоже дела, курсы эти. Мы договорились, что встретимся позже, в конце августа.

Мама выключила плиту и села напротив, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо.

— Асенька, ты хорошо себя чувствуешь? Какая-то ты бледная сегодня.

— Выспаться не успела, — отмахнулась я и натянула улыбку. — С дороги, переживания перед концертом... Всё нормально, мам. Правда.

— Ну смотри, — папа поднялся из-за стола, подошёл и потрепал меня по макушке, как в детстве. — Если это для твоего диплома — значит, надо ехать. Мы с мамой гордимся тобой, дочь.

— Спасибо, пап.

Я обняла его, уткнувшись носом в знакомый свитер. И подумала: хорошо, что они не видят моих глаз. Хорошо, что не знают.

Я разобрала постель, достала из шкафа старую пижаму — ту самую, с мишками, в которой спала ещё в школе. Всё здесь было родным, знакомым до мелочей. Полка с книгами, которые я читала в выпускном классе. Фотография на стене — мы с Тимом на выпускном, обнимаемся и смеёмся. Тогда я была счастлива. Тогда я верила, что так будет всегда.

Я отвела взгляд. Не смотреть. Не вспоминать.

Полезла в рюкзак за зарядкой для телефона и наткнулась на что-то твёрдое в боковом кармашке. Нащупала пальцами — маленькая бархатная коробочка. Сердце пропустило удар.

Я вытащила её, включила свет и долго смотрела, не решаясь открыть. Глупо. Я и так знала, что там.