Книга Чёрная Роза. Кавказский брак, страница 63 – Лика П.

— Ты мне зубы не заговаривай сладкими словами! Где твоя женственность вообще? Ты моя жена, а ведёшь себя как малолетняя пацанка — камнями кидаешься, скандалы закатываешь! Рехнулась совсем, женщина?! Ребёнка под сердцем не бережёшь ни капли. Какая из тебя мать выйдет после этого?

— Васим джан, самой лучшей буду, самой-самой, слово даю, клянусь! — зачастила она, глаза наполнились слезами.

— А ну в дом шагай немедленно, и без моего ведома чтобы за калитку носа не высовывала! Ты поняла меня?!

— Но я ведь с Севиль хотела… она моя подруга лучшая…

— Никаких подруг больше! Дома чтобы сидела, тихо как мышь! Если ослушаешься хоть раз — выкину тебя из своего дома, верну к родителям с вещами!

— Нет-нет, Васим джан! — заплакала Диляра, голос сорвался. — Обещаю, ни ногой из дома! Никакие мне подруги не нужны, плевала я на всех, плевала! Тебя одного люблю, только тебя!

Тот вечер стал последней каплей — той, что переполнила чашу терпения Мансура.

Три дня спустя после нападения на Розу он уехал по делам. Перед уходом нежно поцеловал ещё сонную жену, шепнув: «Не вставай, отдыхай. Я вечером вернусь». Роза слабо улыбнулась, кивнула — голова ещё кружилась от сотрясения, но она чувствовала себя лучше, теплее, спокойнее рядом с ним.

К вечеру, однако, недомогание накатило новой волной: лёгкая тошнота, тяжесть в висках, слабость во всём теле. Она приняла лекарство, прописанное доктором Ахмедом, и прилегла в их с Мансуром спальне, укутавшись в мягкое одеяло, пытаясь уснуть.

В это время внизу, на кухне, Зейнаб и Нармин устроили свою привычную «чайную церемонию», как всегда по вечерам: за столом, с фарфоровыми чашками в руках, в вазе — любимые шоколадные конфеты и свежее печенье. Сладости таяли во рту, а слова лились рекой — злые, ядовитые. Подушкой для битья, как обычно, стала Роза.

— Смотри-ка, сын мне не невестку в дом привёл — тьфу на неё трижды! — шипела Зейнаб, откусывая конфету с характерным вафельным хрустом. Глаза её горели раздражением и злостью. — А какую-то королеву! Палец о палец не ударит за целый день! Лежебока! Лежит себе наверху, как барыня, а мы тут крутимся, как белки в колесе, без передышки. Какой толк от неё.

Нармин вздохнула тяжело, помешивая чай серебряной ложечкой — привычка поддакивать сестре была сильнее любой жалости или совести.

— Слушай, ну оставь ты её пока в покое… Выздоровеет — мы с неё три шкуры спустим. Вон баклажаны поспели, кизил, инжир… Закаток выше крыши будет. Пусть отрабатывает своё содержание, каждую копейку, что Мансур за неё отдал.

Зейнаб фыркнула громко, прихлёбывая чай вприкуску с очередной конфетой — на языке очередная сладость, а злость в душе разгоралась всё ярче.

— А что, до этого она будет просто лежать в кровати как принцесса? — выпучила свои большие глаза Зейнаб, при этом её голос стал выше, резче. — Нет уж! Завтра же встанет — и за работу. Пусть знает, как в доме мужа жить. Здесь ей не курорт и не санаторий. Вот я в её годы как юла крутилась — от рассвета до заката!

Они так увлеклись разговором — смакуя, раздавая будущие «указы», представляя, как нагрузят невестку работой по самую макушку, — что совсем не услышали, как во двор тихо въехала машина Мансура. Не услышали лёгкий хлопок дверцы, шаги по коридору, приближающиеся всё ближе.