Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 30 – Николь До

Я молчу.

Если начну говорить, то точно разревусь. Или скажу то, о чём потом пожалею. Например, что я уезжаю, потому что не могу больше жить с человеком, который, возможно, меня обманывает. Потому что от его молчания у меня уже голова кругом идёт. Потому что я боюсь новой жизни без него.

Но я поверить не могу, что он никак не реагирует. Будто ему без разницы.

Может он уже не против развода? Может это удобная возможность?

Я холодею.

А вдруг он всё-таки знает, что Кирилл приезжал в гости? Ему рассказала соседка? Может он думает, что я ухожу от него, чтобы прыгнуть в объятия к бывшему? В Москву, там, где у меня была другая жизнь, другой мир, другая любовь?

От этой мысли становится тошно. Я не хочу, чтобы он так думал. Не хочу, чтобы из-за меня его сердце покрывалось льдом ещё сильнее.

Мы сидим рядом. Близко. Я чувствую его дыхание. Мне хочется коснуться его руки. Просто положить ладонь поверх его пальцев, сжать, сказать, что я не изменщица, что я никого не люблю, кроме него. Что я ухожу из-за его поведения. Из-за того, что он сделал. Из-за лжи, которая встала между нами.

Но я не двигаюсь.

— Ты же уже решила, — повторяет он.

Наши взгляды скрещиваются.

Мне кажется, будто он уже всё понял. Будто он знает, что я не собираюсь возвращаться. И — что самое страшное — будто он уже проиграл. Не собирается бороться. Не собирается меня удерживать.

Я молчу. Потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что этот отъезд — начало конца.

— Ладно, — говорит он.

Я чувствую, как внутри всё закипает. Мне обидно до ужаса, и я злюсь на него. И где-то глубоко внутри я чувствую странное, тяжёлое облегчение, что не придётся врать. Что он не пытается меня остановить. Что он не задаёт лишних вопросов. Что, может быть, ему действительно всё равно — и мне не придётся мучиться чувством вины.

Я делаю движение, чтобы встать. Уйти в спальню. Закрыться. Не видеть его спокойное лицо, от которого меня бросает то в жар, то в холод.

Но он вдруг поворачивается.

Резко. Быстро. Как хищник, который наконец решил показать свои когти.

Хватает меня за руку. Пальцы у него сильные, горячие. Я не успеваю опомниться, как он притягивает меня к себе. Я падаю на него, упираюсь руками в грудь, чувствую, как бьётся его сердце под ладонями.

— Эспен...

Он сжимает меня в объятиях.

Так крепко, что я не могу дышать. Прижимает к груди. Его подбородок упирается мне в макушку. Я чувствую, как быстро, неспокойно бьётся его сердце.

— Не думай, — говорит он хрипло. — Что ты от меня уйдёшь, Алина.

Он сжимает меня ещё сильнее. Я замираю.

— Ты моя, — шепчет он. — Всегда.

Эспен отстраняется, заглядывает мне в глаза, а следом обрушивается на мои губы.

Целует жёстко, жадно, требовательно. Так, как умеет только он — с напором, с властью, с желанием, которое не скроешь. Без нежности, без робости. Как будто эти дни молчания и холода между нами не было. Как будто он не спал на диване, а я не избегала его взгляда. Как будто мы всё ещё те двое, которые стояли у алтаря и верили, что это навсегда.

Одна его рука перемещается в мои волосы, сжимает затылок, фиксирует голову — не даёт отстраниться. Вторая — сдавливает моё бедро, пальцы впиваются в ткань халата, собственнически, жадно.

И я, к своему ужасу, отвечаю.

Не задумываясь, не контролируя. Потому что моё тело помнит. Потому что я всё ещё люблю его — этого холодного, молчаливого, непробиваемого норвежца, который сейчас целует меня так, будто я — его последняя надежда.