Книга Сводные. Против правил, страница 53 – Бэта Джейн

Однажды вечером, когда мы все сидели в гостиной, а Ирина, как всегда, висела на Макаре, рассказывая что-то смешное, я наклонилась и поцеловала Макса в щеку. Быстро, демонстративно, на глазах у всех.

Макс вздрогнул. Его плечи напряглись. Он тихо, так, чтобы слышала только я, выдохнул.

— Лида, мне кажется, это идея глупая.

Я отстранилась, делая вид, что поправляю его воротник. Улыбка не сходила с моего лица, но внутри все сжалось в комок.

— Почему? — прошептала я в ответ, глядя куда-то мимо его уха.

— Потому что я не хочу из-за тебя ругаться с другом, — его голос был серьезным, без обычной шутливой нотки. — А ты сейчас именно это и делаешь. Ты играешь с огнем, который сожжет всех. В первую очередь тебя.

Его слова были как удар хлыстом. Правдивые, болезненные.

— А я разве тебе не нравлюсь? — выдавила я, все еще пытаясь сохранить этот жалкий фарс, это притворство, что все это не наигранность.

Он тяжело вздохнул. Его рука лежала на моей, но это было не нежное прикосновение, а скорее жест утешения. Жест на прощание.

— Нравишься, — тихо сказал он. — Но как сестра. Только как сестра, Лида. И это никогда не изменится.

В горле встал ком. Глаза предательски наполнились слезами. Я отчаянно моргала, чтобы они не потекли. Я проигрывала. Проигрывала эту дурацкую, унизительную войну, которую сама же и начала.

— Подыграй мне, пожалуйста, — прошептала я, и в моем голосе послышалась настоящая, неподдельная мольба.

Я уже почти не помнила, зачем мне это нужно. Просто мне было нужно, чтобы кто-то был на моей стороне. Хотя бы ненадолго. Хотя бы притворно.

Макс покачал головой. Его взгляд стал печальным и бесконечно усталым.

— Зачем? — спросил он так тихо, что я едва расслышала. — Не проще признать, что у вас с Макаром чувства? Настоящие, дикие, сумасшедшие чувства? И перестать мучить себя, его и всех вокруг?

Его слова повисли в воздухе между нами, такие простые и такие невозможные. Признать. Казалось, это самое простое и самое сложное, что я могла сделать.

Я посмотрела на Макара. Он смотрел на нас, и в его бесстрастном, отполированном до блеска лице была лишь одна трещина — его пальцы, впившиеся в ткань кресла до побеления костяшек. Это была крошечная победа. Капля яда в моем собственном море отчаяния. Он видел. Чувствовал. Пусть даже это была всего лишь ревность, пусть даже это было лишь чувство собственности, но это было что-то настоящее, не игра.

Ирина что-то шептала ему на ухо, легкая, как бабочка, уверенная в своей победе, а он не слышал. Он был здесь. Со мной. В моей агонии.

И я решилась. Если уж гореть, так ярко. Если уж падать, так в пропасть, с которой нет возврата.

Я не думала. Я действовала на чистом, животном порыве. Я повернулась к Максу, взяла его лицо в свои ледяные ладони и притянула к себе.

Мой поцелуй был не нежным, он был пылким, отчаянным. Это был крик, вопль, последний вызов. Я вложила в него всю свою боль, всю ярость, всю унизительную надежду быть замеченной. Я целовала его так, чтобы видел он. Чтобы каждый мускул в его теле напрягся от этого зрелища. Чтобы он почувствовал хотя бы тень той боли, что терзала меня каждый день.

Макс замер под моими губами, он не ответил. Его губы были мягкими, неподвижными, чужими. Первым отстранился именно Макс. Он мягко, но твердо положил руки мне на плечи и отодвинул меня. Его глаза были полны не гнева, а бесконечной, усталой жалости.