Книга Любовь, страница 24 – Дино Буццати

Она еще дважды проходила мимо него – без сомнения, видя, что он рядом, и будто бы при этом вообще ничего не видя.

Затем Василевский сильно топнул ногой и выбросил перед собой правую руку; фортепиано умолкло, хореограф объявил передышку. Танцоры – как мальчики, так и девочки, – начали расходиться.

— Оставайтесь здесь, все вы! У вас всего пять минут, у вас нет времени разойтись по своим гримерным, – закричала директриса балетной школы. Появился режиссер-постановщик сцены. Сам по себе – известный дизайнер, он подошел к Дориго, чтобы похвалить его за эскизы. Он говорил с энтузиазмом, возможно, даже чересчур, но это не казалось лицемерием – скорее, он хотел, чтобы гость, новичок в этом мире, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, немножко расслабился.

— Большое вам спасибо, – ответил Антонио. – Это очень любезно с вашей стороны. Знаете, я впервые решаюсь на что-то столь амбициозное. Рассчитываю на помощь с вашей стороны! Я-то знаю, вы можете создавать шедевры из нескольких закорючек на листе бумаги.

Говоря все это, он следил за Лаидой – та перебрасывалась шутливыми репликами с каким-то танцором, подтянутым детиной на голову выше ее. Стоя прямо перед ним и непринужденно болтая, она вдруг со смехом огрела его кулаком по груди. В этом жесте вдруг проявилась вся она, без остатка – и ее беззастенчивость, и коварность, и кокетство, и крестьянская непосредственность, и прорва уверенности в себе.

Жест – сродни уколу булавкой, сигаретному ожогу. Тычок кулаком, свойский до ужаса, подразумевал целый контекст отношений, довольно близких, или, во всяком случае, читалась привычка к обхождению вольному и непринужденному, на равных, подразумевающая целый багаж совместных воспоминаний, общей работы, надежд, комических ситуаций, разброда и шатаний по миланским улицам, рабочих сплетен, сальных анекдотов, откровенных бесед, ночей любви (а почему бы и нет?). Таких вот отношений между ним, Антонио, и ею, Лаидой, не будет никогда – он прекрасно это понимал. Достаточно вспомнить о разнице в возрасте – ведь он, в сущности, годился ей в отцы.

Потом вышла откуда-то синьора Нови в сопровождении Клары Фанти – им обеим приспичило обсудить какие-то переделки в сценическом наряде.

— Он вам не по вкусу? – прямо спросил Дориго у прима-балерины.

— Нет-нет, очень нравится, но делать па с таким плюмажем на голове невозможно!

Он посмотрел на нее. С такого близкого расстояния, одетая в трико, знаменитая танцовщица едва ли походила на миниатюрную сверкающую фею, какой казалась на сцене или на страницах журналов. И все же – из-за репетиционного костюма – она тоже выглядела сексуально. У нее было острое, весьма хорошо очерченное личико с прилипшим к нему выражением дитяти-упрямца. Мускулистые руки выдавали в ней возраст за тридцать, но ноги сохранили безупречное сложение, и она придавала им еще более волнующий вид, натянув поверх черных колготок пару длинных красных чулок от бедер до пят. Из-за этого ее ноги, бедра и особенно икры казались сильнее, тверже и властнее, при этом не теряя подтянутости – как будто они выражали всю индивидуальность танцовщицы, в остальном казавшейся дамой легкой и хрупкой. Антонио, как ни странно, не испытывал к ней ни малейшего влечения.

— Этот плюмаж, – сказал он, – должен быть очень-очень легким. Невесомым.