Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 42 – Ли Ан

Завтра бал.

— Давайте еще раз пройдем танец, — говорю девочкам.

Они выстраиваются в большом зале. Томас играет на флейте вальс — мелодия простая, но узнаваемая. Кружимся под музыку, но сердце не в танце. Все время думаю об Отто. О том, что он подумал. О том несостоявшемся поцелуе в кузнице.

— Госпожа Клара, — Марта останавливается. — Вы плачете.

Трогаю щеку — мокрая.

— Просто… устала.

Вечером последние приготовления. Платья висят на вешалках, как призраки. Туфли начищены. Украшения разложены.

— Мы уезжаем утром, — объявляю за ужином. — Вернемся через два дня.

— Если вернетесь, — тихо говорит Тео.

— Вернусь.

Но даже я слышу неуверенность в своем голосе.

Ночь перед балом. Не сплю. Стою у окна, смотрю на темную кузницу. Страж подходит, тычется носом в руку.

— Присмотри за ними, — шепчу. — Если я не вернусь… присмотри.

Он лижет мою ладонь.

На рассвете слышу топот копыт. Карета за нами.

Пора.

Спускаюсь вниз в своем бальном платье. Корсет затянут так туго, что трудно дышать. Шлейф волочится по ступенькам.

Дети выстроились в холле. Томас в своем лучшем камзоле (из западного крыла), малыши умытые, причесанные. Даже Страж сидит спокойно.

— Мы будем ждать, — говорит Томас.

— Каждый день, — добавляет Лили.

— Вы же обещали вернуться, — Тесса сжимает кольцо так сильно, что костяшки белеют.

Обнимаю их всех — насколько позволяет корсет и огромные юбки.

Карета ждет. Лакеи в ливреях застыли у дверец. Девочки забираются внутрь — Марта чинно, Роза грациозно, Тесса спотыкается о собственный шлейф.

Оглядываюсь последний раз на замок. На детей в дверях. На пустую кузницу.

На Отто, который стоит у ворот кузницы.

Он пришел. Просто стоит и смотрит.

Хочу что-то крикнуть, но карета уже трогается. Последнее, что вижу — его силуэт на фоне утреннего неба.

И Стража, который воет — долго, протяжно, как волк.

Как будто прощается навсегда.

Карета катится по мощеной дороге, и каждый камень отдается тупой болью где-то между лопатками. Корсет — эта пыточная конструкция из китового уса и парчи — врезается в ребра при каждом толчке. Дышать приходится поверхностно, маленькими глотками, как рыба на берегу.

Сижу, вжавшись в угол, стараясь найти положение, в котором металлические косточки не впиваются в кожу. Бесполезно. Каждый вдох — борьба, каждый выдох — поражение.

Напротив Марта восседает с такой идеальной осанкой, будто родилась в корсете. Спина прямая, руки сложены на коленях, даже тряска не заставляет её покачнуться. Рядом с ней Роза — бледная, пальцы мелко дрожат, но тоже держится. А вот Тесса…

— Госпожа Клара, — её голос слабый, жалобный, — меня правда сейчас стошнит.

Лицо у неё зеленоватое, точно в цвет платья — того самого, в котором она так радовалась своему отражению всего три часа назад. Сейчас она прижимает ладонь ко рту, и я вижу, как её горло судорожно сокращается.

— Дыши носом, глубоко, — говорю, роясь в ридикюле. Пальцы натыкаются на мятные леденцы — догадалась взять. — Вот. И смотри в окно на что-нибудь далекое.

— На что далекое? — стонет она, но леденец берет. — Тут одни деревья, и они все близкие!

Действительно, лес по обеим сторонам дороги стоит стеной. Ели смыкаются над нами темно-зеленым тоннелем, и даже в полдень здесь сумрачно, как в погребе. Иногда между стволами мелькает что-то — то ли тень, то ли зверь, то ли игра воображения. Пахнет смолой и прелыми листьями даже через закрытые окна кареты.