Книга Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу, страница 27 – Майкл Скофилд

— Что? — спросила я.

— Первый настоящий урок.

— Мы же шли в архив.

— Идём. Но если вы войдёте туда в таком состоянии, архив не покажет вам правду. Он покажет то, чего вы боитесь.

— Разница?

— Правда ранит. Страх управляет.

Он встал напротив меня.

— Закройте глаза.

— Нет.

— Элиана.

— Люциан.

— Вы всегда спорите с теми, кто пытается помочь?

— Только если они выглядят так, будто им самим помощь нужнее.

Его губы дрогнули.

— Закройте глаза.

Я закрыла.

Сразу стало хуже.

Темнота принесла колыбель.

Я напряглась.

— Не убегайте, — сказал он.

— Я не бегу.

— Вы вся превратились в побег.

— А вы, видимо, специалист по женщинам в беде.

— Нет. Я специалист по последствиям.

Я открыла глаза.

— Так учите, а не мучайте.

— Магия памяти питается не фактами. Она питается связями. Если вы хотите открыть стёртое, вам нужно найти нить.

— Какую?

— Самую больную.

— Их много.

— Нет. Самая больная всегда одна.

Я замолчала.

Рейнар?

Ребёнок?

Предательство?

Бесплодие, которым меня клеймили?

Корона, снятая с головы?

Или та я, которая всё это терпела?

Люциан будто прочитал ответ по лицу.

— Не король, — сказал он.

— Вы не знаете.

— Знаю. Мужчины вроде Рейнара любят считать себя центром любой женской трагедии. Не дарите ему такую роскошь.

Я медленно выдохнула.

— Тогда что?

— Не что. Кто.

Колыбель.

Маленькая ладонь.

Голос:

Мама?

Я зажмурилась.

Боль поднялась мгновенно, но теперь я не оттолкнула её.

— Я не знаю её имени, — прошептала я.

— Имя не всегда первое. Иногда сначала вспоминают тепло.

— Как?

— Что вы чувствовали?

Я хотела сказать: не помню.

Но это была ложь.

Тело помнило раньше разума.

— Тяжесть, — сказала я. — Здесь.

Я положила ладонь на грудь.

— Не боль. Нет. Будто меня распирало изнутри. Будто весь мир стал слишком маленьким, потому что в нём появилась она.

Голос сорвался.

Я ненавидела это. Ненавидела плакать перед ним. Перед человеком, который видел слишком много и, возможно, жалел слишком мало.

Но Люциан не утешал.

И это было лучше.

— Держитесь за это, — сказал он. — Не за страх. Не за вопрос, кто виноват. За неё.

Я закрыла глаза.

Мост исчез.

Холод исчез.

Осталось только чувство.

Маленькое тепло у груди.

Запах молока.

Слабое движение пальцев по моей коже.

И вдруг я вспомнила звук.

Не слово.

Смех.

Крошечный, почти беззвучный, невозможный.

Моё сердце разорвалось и снова забилось.

Я пошатнулась.

Люциан поймал меня за локоть.

Не обнял. Не притянул. Просто удержал ровно настолько, чтобы я не упала.

— Достаточно, — сказал он.

Я открыла глаза.

На стекле ближайшего окна проступил иней.

Он сложился в одно слово.

Мира.

Я перестала дышать.

Люциан посмотрел на надпись, и его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Это её имя? — спросила я.

Слово на стекле растаяло.

— Возможно, — ответил он.

— Не смейте.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не смейте снова прятаться за “возможно”.

Люциан молчал.

— Это её имя? — повторила я.

Он медленно произнёс:

— Да.

Мир стал другим.

Не легче.

Не добрее.

Но в нём наконец появилась точка, к которой можно идти.

Мира.

Моя дочь.

Имя было тёплым и страшным. Я боялась произнести его вслух, словно оно могло исчезнуть.

— Мира, — сказала я.

Где-то в глубине академии откликнулся колокол.

Один удар.

Глухой.

Дальний.

Люциан резко повернул голову.

— Что это?