Книга Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу, страница 115 – Майкл Скофилд

Правда разошлась быстрее приказов.

Рейнар писал.

Первое письмо было коротким.

Мира, сегодня я открыл архив восточного крыла дворца. Нашли двадцать три договора. Я передал их суду памяти. Я не прошу ответа.

Мира прочитала.

Сложила лист.

Потом сказала:

— Пусть пишет дальше.

Я кивнула.

— Передам.

Она подумала.

— Нет. Я сама.

И написала:

Пиши имена, не оправдания.

Я отправила письмо без единого исправления.

В конце месяца мы провели первый открытый суд памяти.

Лорд Вассен стоял перед людьми без маски. Его жертвы говорили. Не все смогли. Некоторым хватило просто присутствовать.

Суд не был быстрым.

Не был красивым.

Не был удобным.

Но никто не исчез.

Никому не стёрли память.

Никого не назвали слишком слабым для правды.

Это был новый закон.

Неловкий.

Раненый.

Но живой.

Серу Лаурен судили отдельно.

Она свидетельствовала три дня.

На четвёртый Марта вышла из зала и долго стояла во дворе под снегом.

Я подошла к ней.

— Как ты?

— Не знаю.

— Это честный ответ.

Она посмотрела на окна суда.

— Я не простила.

— Не обязана.

— Но когда она назвала имена… я поняла, что если она умрёт быстро, эти дети не получат свои истории.

— Да.

Марта закрыла глаза.

— Значит, пусть живёт и говорит.

Это тоже было приговором.

Иногда тяжелее смерти.

Весной Ночная Корона зацвела.

Никто не ожидал.

На развалинах западной стены появились тёмно-синие цветы с серебряными прожилками. Верна Сол сказала, что таких растений не существует. Дариан Кроу тут же начал писать трактат о невозможной флоре постпроклятых образовательных пространств. Эрик предложил назвать цветы “кроуплачи”, потому что мастер Кроу прослезился от восторга. Дариан пригрозил оставить его на второй год.

Лира смеялась так громко, что птицы вспорхнули с крыши.

Мира бегала по двору с другими детьми.

Иногда останавливалась, прислушивалась к стенам.

Иногда морщилась.

Иногда говорила:

— Нет, я сейчас занята.

И академия, удивительное дело, слушалась.

Я наблюдала за ней из окна кабинета.

Люциан вошёл без стука.

— Ты когда-нибудь научишься?

— Нет.

— Я уже почти привыкла.

— Опасный признак.

Он положил на стол новую карту.

— Из северных земель пришёл ответ. Там нашли ещё одно бывшее хранилище Хранителей.

Я провела пальцами по карте.

— Дети?

— Возможно. Или документы.

— Значит, едем.

— Я знал, что вы это скажете.

— Поэтому вошёл без стука?

— Нет. Это из вредности.

Я посмотрела на него.

— Мира поедет?

— Она захочет.

— Она ребёнок.

— Она свободна.

Я вздохнула.

— Ненавижу, когда мои слова используют против меня.

— Теперь понимаете, что чувствуют все вокруг.

Он подошёл ближе.

За окном Мира спорила с Эриком о том, можно ли обучать двери грубости. Эрик уверял, что некоторые двери сами кого угодно научат.

— Мы спросим её, — сказала я.

Люциан кивнул.

— Рядом, не вместо.

Я улыбнулась.

Он запомнил.

Может быть, чувство и правда можно было начать заново.

Вечером мы втроём сидели на уцелевшей части западной стены.

Я, Мира и Люциан.

Солнце садилось за северные скалы, окрашивая снег в розовый цвет. Академия шумела за спиной: дети ужинали, преподаватели спорили, кто-то пел внизу старую песню, которую нашли в одном из освобождённых писем.

— Мама, — сказала Мира.

— Да?

— А я правда могла стать ректоршей?

— Правда.

— А сейчас?

Я посмотрела на неё.

— Сейчас ты можешь стать кем захочешь.