Книга Призраки благородного прошлого, страница 71 – Люсия Веденская

Томас стиснул зубы:

— Верните бумаги.

Стэнхоуп не двинулся.

— Боюсь, они мне нужны, — сказал он, и в его голосе не было ни капли извинения.

— Я не буду повторять, — резко ответил Томас.

И в этот момент напряжение между ними стало почти осязаемым — как натянутая струна, готовая лопнуть.

Стэнхоуп сделал шаг назад, затем еще один.

Он не выглядел испуганным — скорее, рассчитывающим на успешный план побега.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь, — сказал он.

— Это мой дом, — ответил Томас. — И вы в нем лишний.

— Это мы еще посмотрим.

Он отступал, поднимаясь обратно по ступеням, не отрывая взгляда от Томаса.

Тот, не выдержав, резко двинулся вперед:

— Я сказал — верните!

Он сделал слишком быстрый шаг и споткнулся.

Это было почти незаметно — нога задела край ступени, тело качнулось вперед, руки взметнулись, пытаясь удержать равновесие. На мгновение показалось, что он справится, что все обойдется лишь неловким движением.

Но затем он упал.

Глухой, тяжелый звук столкновения головы с деревянными перилами прозвучал слишком резко в тишине дома.

Тело Томаса соскользнуло вниз, по ступеням, с тем беспомощным, лишенным контроля движением, которое всегда сопровождает падение.

Он не вскрикнул, просто потому что не успел. Только короткий, прерывистый звук вырвался у него из груди, прежде чем он достиг первого этажа и затих.

Стэнхоуп замер. Он стоял наверху, глядя вниз, не двигаясь, словно время вокруг него остановилось. Затем он медленно спустился, шаг за шагом, не спеша и не отводя взгляда от лежащего тела.

Томас лежал неподвижно. Голова была повернута неестественно, и под ней уже расползалась темная, густая лужа, медленно впитываясь в дерево.

Стэнхоуп остановился рядом. Затем достал из внутреннего кармана часы — металлические, холодно блеснувшие в тусклом свете — и поднес их к лицу Томаса, как если бы это был самый надежный способ убедиться в очевидном.

Но дыхания не было, гладкая металлическая поверхность осталась незапотевшей.

На мгновение взгляд мужчины задержался на лице погибшего, но в этом взгляде не было ни ужаса, ни сожаления — лишь холодное, сосредоточенное понимание произошедшего.

Затем он быстро, почти нервно, собрал бумаги, которые все еще держал в руках, скомкал их в более компактный сверток и убрал во внутренний карман пиджака.

И, едва не перешагнув через тело, направился к выходу.

Комната, в которой еще недавно пытались удержать мир в равновесии, теперь казалась уставшей. Не опустевшей — именно уставшей, словно стены перенесли слишком многое за слишком короткое время и теперь не спешили принимать новые решения.

Пыль, которую Дженни так старательно убирала перед сеансом, снова легла тонким, почти прозрачным слоем на стол, подоконник, спинку стульев. Свечи, не зажженные, стояли на прежних местах, как свидетели, которых не позвали к ответу.

Констанс стояла у окна, не глядя наружу. Там по-прежнему не было ничего определенного — ни времени суток, ни погоды, ни движения. Только серое, вязкое пространство, которое больше напоминало небо, забывшее, что должно быть небом.

За ее спиной молчали двое.

И это молчание было не менее ощутимым, чем сквозняки, чем шаги в пустых коридорах, чем холод, который не исчезал даже у огня.