Книга 500 лет ожидания, страница 119 – Рина Рофи

* * *

Я лежал без сознания. Почти. Где-то на грани — слышал звуки, голоса, но не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Рана в боку и в животе горела огнём. Человеческое тело — такое хрупкое, такое нелепое — умирало. Я, бессмертный кицунэ, первый посланник Инари, умирал в человеческом облике от ран, нанесённых обычными разбойниками. Позор.

А потом я услышал её голос.

— Боже… — она продиралась сквозь кусты, и её дыхание было частым, взволнованным. — Эй! Эй, ты! Ты жив? О боже, сколько крови…

Её руки коснулись меня. Маленькие. Тёплые. Они ощупывали рану, и я слышал, как она ахнула.

— В живот… и в бок… боже, кто ж тебя так? Ты слышишь меня? Эй! Не умирай! Слышишь? Не умирай!

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Она замерла, а потом начала действовать. Я слышал, как она побежала к ручью, как плещется вода, как рвётся ткань. Её шаги — быстрые, лёгкие. Её дыхание — взволнованное, но решительное. А потом она вернулась и начала промывать рану. Ледяная вода обожгла, но я не пошевелился.

— Так, так… — бормотала она, и её пальцы осторожно, но настойчиво ощупывали края раны. — Глубоко. Очень глубоко. Но органы не задеты. Кажется. Боже, я не знаю! Я не лекарь! Я просто дочь самурая! Что я делаю⁈ Что я вообще делаю⁈

Она плеснула сакэ на рану. На этот раз я дёрнулся — чисто рефлекторно. Она ойкнула.

— Прости! Прости-прости-прости! Я знаю, это больно! Но надо! Иначе заражение! Ты же не хочешь умереть от заражения?

Она достала мазь. Я слышал, как она открывает баночку — травяной запах ударил в нос. Её пальцы, теперь пахнущие травами и сакэ, начали осторожно наносить мазь на рану.

— Боже, отец меня убьёт… если узнают, что я тут раздеваю мужчину… боже, позор… даже для меня позор… а если кто-то увидит? А если он расскажет? Он же ронин! У него нет чести! Или есть? Боже, я даже не знаю его имени, а уже трогаю его голый живот! И бок! И… и всё остальное!

Она замерла. Её пальцы застыли на моей груди. Я слышал, как она сглотнула.

— Он выдаст меня за первого встречного, если узнает, — прошептала она. — Отец. Он же старый, честь превыше всего. А честь дочери — это… о боже… Он решит, что я опозорена и выдаст меня замуж. За крестьянина! За торговца! За кого угодно! Лишь бы смыть позор!

Она снова забормотала, и её пальцы вернулись к работе — теперь она накладывала повязку, обматывая тканью мой торс.

— А ты даже не знаешь, что я тут паникую, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная смесь обиды и облегчения. — Лежишь без сознания. Красивый. С белыми волосами. Как у духа. Может, ты и есть дух? Может, ты мне снишься? О боже, я схожу с ума. Я разговариваю с бессознательным раненым. Мне нужен муж. Срочно. Чтобы я перестала разговаривать с незнакомцами в лесу.

Она затянула последний узел. Я чувствовал, как повязка держит крепко, как кровь больше не течёт. Она спасла меня.

— Всё, — выдохнула она и села рядом, тяжело дыша. — Готово. Живи. Я тебе это… я тебя спасла. Ты мне должен. Когда очнёшься — скажешь спасибо. А пока… — она помолчала, и я услышал в её голосе улыбку, — а пока я посторожу, чтобы тебя не добили и чтобы никто не узнал, что я тут раздевала мужчину. Боже. Какой позор.

Она сидела рядом, и её дыхание постепенно выравнивалось. А я лежал, сознание, затуманенное болью и кровопотерей медленно текло — бессмертный кицунэ, спасённый смертной женщиной, — и впервые за пятьсот лет чувствовал, как внутри что-то тает. Что-то древнее. Что-то вечное. Что-то, что потом станет любовью.