Книга Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2, страница 88 – Наталья Шевцова

— Вы не понимаете! Я же не только для друга, но и для вас тоже стараюсь! Если мы с Вилли их найдём, и вам тоже хорошо будет! Потому что…

Он запнулся, шумно сглотнул и выпалил на одном дыхании:

— Потому что если мы их найдём, все узнают, что они живы, а не погибли под обвалом! И тогда все поймут, что их убили не вы! То есть, что их вообще не убили. В смысле, что никто не пострадал! И что вы ни в чём не виноваты! Понимаете?! — уставился он на меня огромными глазами, полными такой отчаянной надежды, что на сей раз у меня даже не защемило, а, в прямом смысле слова, заболело сердце.

— По-ни-ма-ю, — прижав обе руки к занывшей груди, обалдело медленно выдохнула я, не зная, как ему сказать, что, теперь, когда я знаю, куда он собрался, я его, тем более, никуда не отпущу.

Но…

Одно дело отказать мальчишкам, затеявшим шкоду, и совсем другое — отказаться спасти трех несчастных овечек. Потому как, снова же, когда тебя в их гибели обвиняют другие — это обидно и неприятно, но ладно. А вот от себя самой, когда сама себя винишь — это, даже близко, не ладно. Это всё — прощай покой! Здравствуй бессонница! От которой мне, как убийце овец — не будет спасения. Можно, конечно, будет попробовать считать слонят, как в мультике про Петю Пяточкина[1], но для крепкого сна чистая совесть всё же лучше, как, впрочем, и живые, а не призрачные укоризненно взирающие на меня овечки.

— Понимаю, — повторила я, на сей раз уже твердым голосом и сообщила о принятом мной решении: — И потому я иду с вами. И попрошу у шерифа сопровождающих.

— Эээээ… Что?.. — у Ивко, в прямом смысле слова, отпала челюсть. Мгновение назад он смотрел на меня с надеждой. Теперь в его глазах светился чистейший, незамутнённый ужас.

Настолько чистейший и незамутненный, что кто-то другой, возможно, и обиделся бы — всё же мной руководили самые, что ни на есть, благороднейшие порывы — но не я.

— Я иду с вами, — спокойно повторила я. — И это не обсуждается. Так своему другу и передай.

Застывший с отвисшей челюстью и широко распахнутыми, круглыми как у совенка, глазами Ивко кивнул и… по-видимому, морально готовясь возразить, набрал полный рот воздуха.

Я отрицательно покачала головой.

— Не обсуждается.

— Но у вас же пекарня! — всё же возразил он, вскинув руки в умоляющем жесте. Голос звучал тонко, жалобно, на лице застыло выражение человека, хватающегося за последнюю соломинку.

— София и Лети прекрасно справятся сами, — сухо отрезала я.

Плечи мальчишки поникли, он сглотнул.

— Госпожа берегиня, пощадите! — взмолился он, прижав сложенные ладони к груди. Голос дрогнул, в глазах блеснуло что-то подозрительно похожее на зарождающуюся слезу. — Меня и так все «маменькиным сынком» зовут…

— Ну и где ты здесь видишь свою мать? — невозмутимо пожала я плечами, сделав вид, что не поняла намёка.

Мальчишка в ответ на это состроил такую жалостливую физиономию, что хоть на ярмарке выставляй — под вывеской «Вселенская скорбь». Шмыгнул носом и, уставившись в пол, обречённо покачал головой.

— Вы не понимаете! — безвольно уронив руки вдоль тела, простонал он полным трагизма голосом. — Меня первый раз позвали на дело… — он поднял на меня полные муки глаза, — …и я его провалил.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается от его несчастного вида. Прикрыв на мгновение глаза, я потерла переносицу. Потом присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и мягко взъерошила ему волосы.