Книга Небесная танцовщица. Книга четвёртая, страница 65 – Ната Лакомка

Вернулся староста, держа корзинку с перебранным рисом и ощипанную курицу.

— Ты помогла нашей гостье, Прия? – спросил старик у Ревати. – Пять дней придётся потерпеть, госпожа, тут уж ничего не поделаешь. Но кузнец освободит вас от цепей, искуснее его нет в этих краях. А пока жена приготовит вам самую вкусную еду. Если курицу положить в сквашенное молоко и добавить специи…

Он принялся объяснять, каким образом будет приготовлена курица, не замечая, что женщины молчат.

— Принесу молоко, – сказал старик. – А подливку сделаем из мёда и сока нелли. Это будет кисло, сладко и очень вкусно. Вам понравится, госпожа.

Он вышел из хижины.

Лицо Ревати стало бледным, как известь.

— Всё-таки, Прия? – спросила Анджали.

— Да. Ты права. Прия. Отвратительное человеческое имя. А Ревати больше нет. Она умерла.

— Не говори так…

— Умерла! – яростно перебила её подруга. – В тот самый день, когда меня привезли на землю, когда бросили в эту грязную яму! Выбросили, как огрызок свиньям!

— Мне жаль, – сказала Анджали с состраданием. – Но поверь, эта деревня – не самое худшее место…

— Эта деревня?! А кто тебе сказал про эту деревню? Храм Финиковых пальм в Балипуре! Знаешь, что такое быть финиковой пальмой, на которую забирается каждый, кто может заплатить серебряную монету? Не знаешь? Так я тебе расскажу!

Ревати схватила Анджали за плечо – сильно, крепко, как железными когтями, и продолжала уже негромко, хриплым, яростным шёпотом:

— Это когда ты без конца раздвигаешь ноги перед толпой грязных, вонючих паломников. А они идут, идут, без конца идут! И пока один валяется на тебе, как кабан на лежбище, другие ждут очереди, заглядывают в комнату, смеются, обсуждают, что сделают с тобой, и у кого получится делать это дольше. К вечеру ты уже не можешь подняться от усталости. Нет сил не то что смыть с себя вонь, пот и грязь, а даже поесть. И так проходит день, два, три, месяц, год! Два года, много лет! А они всё не кончаются, эти грязные, жадные, уродливые люди! И ты просто закрываешь глаза, чтобы не видеть их похотливые лица, вытаращенные глаза, разинутые рты. Потому что больше ты ничего не можешь сделать! Только закрыть глаза!.. Деревня не самое худшее место, говоришь?..

Она отпустила Анджали и, тяжело и порывисто дыша, вернулась к очагу, возле которого стояла корзина с рисом и лежала курица.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое, – тихо сказала Анджали. – Понимаю и искренне сочувствую. Мы все испытали на себе нечто подобное. Служение апсары – это скотство, грязь и похоть…

— Да неужели?! – возмущённо вскинулась Ревати. – Служение апсары – это красота, танцы, красивые ткани, золотые украшения, вкусная еда! Это служение богам, а не зверью в человеческом обличии!

— Поверь, и на горе Сумеру хватает чудовищ, а боги…

— О, замолчи! Замолчи, пока я тебя не убила! – Ревати яростно замахнулась черпаком.

Анджали испуганно попятилась, попытавшись прикрыться рукой, но цепи мешали это сделать.

— Из-за тебя я пережила всё это, – произнесла Ревати с ожесточением и ненавистью. – И ты будешь наказана за всё зло, что мне причинила. Тебя ждут те же мучения, что пережила я.

— Мне жаль. Очень жаль тебя, – сказала Анджали. – Но в том, что тебя изгнали, нет моей вины…

— Это только твоя вина! Ты всегда была дерзкой смутьянкой! И если бы ты не украла проклятые ягоды, ничего бы не произошло! – Ревати затрясло, как в припадке, она уронила черпак, нечаянно опрокинула корзину, рассыпав рис, и теперь судорожно сжимала кулаки, поднимая их к лицу.