Книга Жена северного князя, страница 116 – Адель Хайд

А над лагерем печенегов поднялся боевой вой.

Они так кричали в степи, но не тогда, когда нападали, а когда уходили с добычей, чтобы ветер доносил до поверженных врагов их радость.

Яромир врубился в их ряды как одержимый.

Каждый миг, ожидая, когда, когда зазвонят колокола Вышгорода, извещая о том, что войско подходит.

И ему уже казалось, что это не наступит никогда.

Перед глазами мелькали лица оскаленные, искажённые яростью лица печенегов, ему казалось, что все они были на одно лицо, вот зарубил одного, а он уже снова в бою, словно эта был один и тот же бессмертный и неубиваемый враг.

Но вскоре князю показалось, что врагов стало меньше.

И вдруг — словно всё вокруг остановилось на мгновение.

И снова раздался вой печенежский.

И кто-то крикнул:

— Хирдманы! Хирдманы идут!

И запел рог с запада, разнося радостную и долгожданную весть по полю.

А с Вышгорода ударили колокола, извещая князя о том, что войско подходит.

* * *

Вскоре стало понятно, что печенегам деваться некуда.

Их было столько, что приходилось идти по телам, свободной земли, чтобы сделать шаг, не осталось.

И погнали их к реке, по пути, убегая, бросали печенеги оружие, коней. Но на той стороне реки стояли крестьяне. С вилами да рогатинами.

К ночи всё было кончено.

Яромир стоял рядом с воротами в свой город и смотрел на поле, заваленное телами.

А в небе был закат. И солнце было не красное, как накануне, а золотое.

«Победа», — подумал князь.

Тяжело переставляя ноги, он пошёл в терем. На ступенях стояла мать.

— Вот видишь, матушка, — сказал Яромир. — А ты говорила, что нельзя верить.

Ольгерда молчала.

— Так что готовься. Скоро жену привезу, моя княгиня будет сидеть в моём городе.

Глава 58

Яромир

Город зализывал раны.

Горели погребальные костры. Отовсюду слышались поминальные песни и плач плакальщиц. Но всё равно это были звуки победы. Его победы.

«Нет больше печенегов. Свободны восточные границы. Слышишь, Будай?»

Князь устало поднялся с кресла, подошёл к окну, распахнул. Ветер, смешанный с запахом дыма, и грозы, которая шла, да никак не могла дойти, ворвался в комнату.

Мужчины не плачут. Поэтому то, что глаза князя увлажнились, видели только звёзды.

Небо было прозрачным, настолько, что была видна чёрная бездна, но в этой черноте, словно огни надежды, сияли звёзды.

И князь поймал себя на мысли, что они были похожи на её глаза. Особенно когда она злилась. И когда любила — они тоже сияли.

* * *

А утром князь вышел из терема.

Надо было сказать народу, что жизнь продолжается. Объехать близлежащие деревни, посмотреть, нужна ли помощь.

И на ступенях терема снова встретил мать.

— Вышата погиб, — тихо сказала она.

Яромир прикрыл глаза, вспомнил высокого и мощного старика-боярина. Не от болезни ушёл в бою, так же, как и жил.

— А вот конунг норвежский, хоть и ранен, но жив, — добавила Ольгерда.

— Конунг? — переспросил Яромир.

— Да, сынок. С войском из Приладожья пришёл конунг норгалийский, Торстейн, видать княгиня твоя прислала своего бывшего жениха.

И в груди князя что-то едкое обожгло.

Но рядом стояли бояре и дружинники его, и поэтому князь не изменился в лице. Он сдержал эту странную боль и сказал громко:

— Пойду проведаю брата, конунга норгалийского. Он за меня кровь пролил, за моё княжество. Отведите меня к нему.