Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 68 – Ника Мур

— Мы не сможем бежать, — тихо сказала Клара. Она смотрела не на горы, а впустоту, туда, где её дар улавливал приближение Брата Доминика. — Онведет за собой «псов». Я чувствую их холодную ярость. Они знают, что мыздесь.

Я посмотрел на Семёна. Потом на Клару. Мой мозг хирурга за доли секунды выстроилплан, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Но мыдавно перестали быть нормальными.

— Клара, послушай меня, — я схватил её за плечи, заставляя посмотреть мне вглаза. — Нам не нужно бежать от них. Нам нужно сделать так, чтобы им не закем было гнаться.

— О чем ты?

— Семён — «Пророк». Малахия хочет сделать его святым мучеником. А святыемученики, как известно, не бегают по лесам. Они умирают. Красиво иокончательно.

Клара побледнела ещё сильнее. — Ты хочешь…

— Я хочу ввести его в состояние анабиоза. У меня в саквояже есть аконит ивытяжка из морозника. Я готовил этот состав для операций на открытомсердце, чтобы замедлить метаболизм. Если я введу ему дозу сейчас, егосердце почти остановится. Дыхание станет неразличимым. Для любого лекаряэтого мира — даже для инквизитора — он будет мертв.

— Генри, это безумие! — прошептала она. — У него и так пульс сорок! Ты можешьубить его по-настоящему!

— Могу, — я не стал лгать. — Но если мы этого не сделаем, его заберут обратно иоблицуют льдом на площади. Выбирай, Клара. Смерть от моей руки с шансом навоскрешение или смерть от рук фанатиков.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется мать и профессионал. Черезсекунду Клара выпрямилась. Её взгляд стал сухим и жестким.

— Делай. Я буду держать его душу. Я не дам ей уйти за грань.

Я лихорадочно открыл саквояж. Руки на морозе слушались плохо, но мышечная памятьработала безупречно. Я достал флакон из темного стекла и свой лучший шприц —медный, с тонко заточенной иглой. Набрал прозрачную, маслянистую жидкость.

— Сёма, прости, — прошептал я, вводя иглу в вену на его предплечье.

Жидкость ушла в кровь. Я замер, не отнимая пальцев от его пульса. Раз. Два. …Три. … Пауза затягивалась. Десять секунд. Пятнадцать.

— Генри… — в голосе Клары послышался ужас.

— Тише. Жди.

На двадцатой секунде сердце Семёна толкнулось — слабо, едва заметно. А потомзатихло. Его тело обмякло, лицо приобрело восковую бледность. Зрачкирасширились, переставая реагировать на свет костров сверху.

— Он мертв, — выдохнул Ганс, крестясь.

— Для них — да, — я быстро убрал инструменты. — Ганс, положи его на чистый снег.Марта, начинай выть. Громко. Как по покойнику.

Служанка не заставила себя ждать. Её пронзительный, полный искреннего ужаса крикразорвал тишину ущелья.

Через пять минут из-за выступа скалы вылетел отряд в серых плащах. Впереди начерном коне скакал Брат Доминик. Его лицо, освещенное факелами, казалосьмаской инквизитора из моих худших кошмаров.

— Стой! Именем Ока! — закричал он, осаживая коня в нескольких метрах от нас.

Рыцари Ордена окружили нашу маленькую группу, выставляя вперед копья. Доминикспрыгнул на землю. Его взгляд сразу упал на Семёна, лежащего на снегу.

— Где Пророк? — прошипел он, подходя ближе.

Я встал на его пути. Мой камзол был расстегнут, я пах спиртом и смертью. —Пророка больше нет, Брат Доминик. Ваш «святой» не выдержал вашегогостеприимства.

Инквизитор оттолкнул меня плечом и опустился на колени перед Семёном. Онприложил зеркальную пластину к его губам. Пластина осталась чистой. Онсхватил его за руку, ища пульс.