Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 40 – Ника Мур

Прохор сидел за массивным столом, заваленным свитками. Он снял камзол, оставшись в одной льняной рубашке. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею. Его волосы были взлохмачены — он всегда ерошил их, когда злился или напряженно думал. Перед ним лежал чистый лист пергамента, но перо застыло в воздухе. Он смотрел в одну точку, на пляшущее пламя свечи.

Я не стала окликать его. Просто вошла и мягко прикрыла за собой дверь. Засов щелкнул с тихим, окончательным звуком.

Он вздрогнул и обернулся. На мгновение в его взгляде мелькнуло то самое стальное, «баронское» выражение, но оно тут же осыпалось, стоило ему увидеть меня.

— Ты не должна была вставать, Клара, — он быстро поднялся, отодвигая кресло. — Я же велел отдыхать. Ты едва на ногах держишься.

— Ты тоже, — ответила я, подходя ближе. — У тебя руки в чернилах, а взгляд такой, будто ты только что вернулся с фронта.

Он горько усмехнулся и опустил глаза на свои ладони.— В этом мире медицина — это и есть фронт. Безводный, грязный и чертовски одинокий.

Он подошел ко мне, и я невольно залюбовалась его новым телом. В Москве Прохор был подтянутым, но довольно худощавым мужчиной. Барон Генри же обладал мощью лесного зверя. Широкие плечи, развитая грудная клетка, в каждом движении — скрытая, пружинистая сила. Это было странное чувство: знать каждую черточку души человека, но смотреть на совершенно незнакомую, пугающе привлекательную мужскую оболочку.

— Филипп спит? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Под маковым отваром и твоим гипнозом он проспит до рассвета, — Прохор остановился в шаге от меня. — Я проверил дренаж. Всё в порядке. Пока в порядке.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, но в последний момент остановил пальцы.

— Что такое? — я сама подалась навстречу его ладони.

— Трудно, — выдохнул он, и его голос стал низким, рокочущим. — Клара, мне чертовски трудно. Я смотрю на тебя и вижу ту женщину, с которой прожил полжизни. Ту, чьи привычки я знаю наизусть. Но передо мной… — он окинул меня взглядом, от которого по коже пробежал жар. — Передо мной юная красавица, которой я в отцы гожусь по законам этого мира. Ты выглядишь так, будто сошла с полотна Боттичелли. Я боюсь даже дышать на тебя, чтобы не сломать.

Я поймала его руку и прижала свою ладонь к его теплой коже.— Прош, мне внутри всё еще сорок пять. У меня внутри всё тот же опыт, та же память и та же любовь к тебе. Это тело — просто инструмент. Как твой скальпель. Оно молодое, оно сильное, и оно… — я запнулась, чувствуя, как краснею, — оно очень остро реагирует на тебя. Каталинабель никогда не знала любви. Её тело — чистый лист, на котором еще никто ничего не писал. Кроме тебя.

Прохор сглотнул. Я видела, как на его шее дернулся кадык. В библиотеке стало нестерпимо жарко, хотя камин почти погас. Запах полыни, исходящий от меня, смешался с запахом его кожи — мускусом и костром.

— Я пять лет не касался женщины, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул такой голодный, первобытный огонь, что у меня перехватило дыхание. — Я боялся, что если предам твою память, то окончательно потеряю связь с реальностью. А теперь ты здесь. Такая… невозможная.

Он резко сократил расстояние между нами, обхватывая моё лицо ладонями. Его большие пальцы прошлись по моим губам, заставляя меня приоткрыть рот в немом выдохе.