Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 30 – Юлий Люцифер

— Да, — сказала я. — Правила.

Эррен не ответил сразу.

Потом произнес:

— Говори.

Наконец-то.

Я положила ладонь на засов, но не сдвинула его.

— Первое. Никто не входит с оружием.

— Это невозможно.

— Тогда никто не входит.

— Найра, у меня снаружи люди, которые должны защищать наследника.

— Они будут защищать улицу. Ребенка они увидят только после того, как я решу, что их руки чисты.

— Ты не имеешь права...

Я резко ударила ладонью по двери.

Не сильно. Просто достаточно, чтобы внутри замолчали все, включая меня.

— Не говори мне о праве, Эррен Драугар.

Тишина стала живой и острой.

Я продолжила тише:

— Пять лет назад у меня не было права на слово. На защиту. На суд до приговора. На имя ребенка, которого я лечила. У тебя было право на все. И ты использовал его, чтобы изгнать меня. Поэтому сейчас в моей лавке твое право начинается там, где заканчивается страх Тивена.

С той стороны двери он молчал.

И впервые это молчание не было отказом слушать.

Я чувствовала его иначе. Как человека, которому пришлось остановиться перед тем, что он не может сдвинуть силой, не разрушив окончательно.

— Второе, — сказала я. — Никто не произносит при нем слово “забрать”.

Под прилавком Тивен резко вдохнул.

— Третье. Никто не касается его без разрешения. Моего или его.

— Он мой сын.

Глухо. Больно.

— Он ребенок. Сначала это. Потом все остальное.

Снаружи кто-то из лошадей фыркнул. Копыто ударило по камню.

— Четвертое, — сказала я. — Если ты войдешь, ты войдешь один.

— Нет, — отрезал он.

— Тогда стоишь за дверью.

— Его могут попытаться выкрасть.

— Уже пытались. Твои люди приехали после.

Удар был жесткий. Я знала. Но не собиралась смягчать правду ради мужчины, который приехал с гербом и отрядом к ребенку, прячущемуся под прилавком.

— Один, — повторила я. — Без меча, без печатей приказа, без стражи.

— А если ты лжешь?

Я закрыла глаза.

Вот она, старая кость в горле.

Не “если это ловушка”. Не “если мальчику хуже”. Не “если враги рядом”.

А все то же.

Если ты лжешь.

Рута у печи тихо выругалась. Остан опустил глаза, будто хотел дать мне возможность не быть свидетелем собственного лица.

Я открыла глаза.

— Тогда ты потеряешь несколько минут, — сказала я. — А если лжешь ты, он потеряет жизнь.

За дверью было тихо так долго, что я услышала, как с полки упала капля с мокрой травы в глиняную миску.

Потом Эррен сказал:

— Я не лгу.

Впервые за все утро его голос прозвучал не как камень. Как человек, который удерживает себя на краю.

— Я тоже сказала это пять лет назад.

Он не ответил.

И правильно. На это нечего было ответить быстро.

Снаружи послышался металлический звук. Один. Потом второй.

Остан напрягся.

— Что он делает? — спросила Рута шепотом.

Я прислушалась.

Ремень. Пряжка. Ножны.

Эррен снимал оружие.

Не демонстративно. По звуку — медленно, с усилием, будто каждый предмет держался не на ремне, а на привычке. Меч лег на камень у крыльца. Потом кинжал. Потом что-то тяжелое — родовая печать приказа, скорее всего. Если он положил ее на землю перед моей дверью, половина Медного Брода завтра будет шептаться до хрипоты.

— Мои люди отойдут к кузнице, — сказал он. — Я войду один.

Рута негромко выдохнула.

Тивен под прилавком не шевелился. Но я знала: слышит все.

— Нет, — сказала я.

Снаружи воздух будто вспыхнул.