Книга О любви и страсти, страница 57 – Леон Монтан

Она заплела волосы в одну тугую косу, но не обвила ее вокруг головы, как положено замужним, а оставила свисать на спину — длинную, тяжелую, как плеть. На шею надела медный крест бабки — не как символ веры, а как трофей.

Мать молча наблюдала из кухни. В ее глазах мелькали знакомые эмоции: страх, стыд, и — глубоко внизу — темная искра гордости.

— Петрович не простит такого, — наконец сказала она, не отрываясь от картошки, которую чистила так яростно, что летели белые брызги.

— Мне не нужно его прощение, — ответила Арина, поправляя складку на плече. — Мне нужно, чтобы он понял.

Петрович пришел не один. С ним были двое братьев — здоровенные мужики с руками, как окорока, и старик-сват, местный мельник, чьи речи скрепили не один десяток браков.

Они вошли в избу, согнувшись в низком дверном проеме. Запах дешевого одеколона, махорки и уверенности.

— Ну что, Арина Петровна, — начал мельник заученным тоном, — пришли мы по доброму делу...

— Садитесь, — перебила его Арина, не двигаясь с места у печи. — Разговор будет долгим.

Отец, сидевший в красном углу, дернулся, но промолчал. Мать замерла в дверях в сени.

Петрович, мужчина лет сорока с лицом, вырубленным из гранита, изучал ее взглядом, которым осматривают лошадь перед покупкой.

— Платье тесновато, — заметил он. — К свадьбе сошьем новое.

— К свадьбе не сошьете, — сказала Арина. — Потому что свадьбы не будет.

В избе стало так тихо, что слышно было, как трещит затопка в печи.

Братья Петровича переглянулись. Старший, Григорий, встал, заполнив собой пол-избы.

— Шутишь, девка? — голос его был тихим, что делало его еще опаснее.

— Не шучу. — Арина не отводила взгляда. — Я не выйду за Петровича. Не выйду ни за кого из Ольховки.

Мельник попытался вступить:

— Дитя, ты понимаешь, что говоришь? Репутация...

— Моя репутация, — перебила его Арина, — это мое дело. А вы пришли без приглашения. Значит, и уходите без согласия.

Петрович медленно поднялся. Он был на голову выше ее, вдвое шире в плечах.

— Ты с городским спала, — констатировал он без эмоций. — Все знают. После этого ни один нормальный мужик тебя не возьмет.

Слова Петровича повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Арина не опустила глаз. Напротив — медленно обвела взглядом каждого из мужчин в избе, как бы сверяя их с неким внутренним каталогом.

— Нормальный, — повторила она, растягивая слово. — Это который, Петрович? Который в сорок лет на третью жену смотрит? Который прошлую с похмелья так отделал, что она в реку бросилась?

Григорий, брат Петровича, сделал шаг вперед, но Петрович остановил его жестом.

— Ты смелая, — сказал он, и в его голосе впервые появился интерес, похожий на тот, с каким он рассматривал новую лошадь. — Глупая, но смелая. Думаешь, городской тебя с собой возьмет?

Арина улыбнулась — не девичьей улыбкой, а оскалом.

— Я никуда не прошусь. Я здесь остаюсь. Просто не с тобой.

Отец наконец заговорил, вскочив с лавки:

— Арина, замолчи! Извинись перед...

— Перед кем, батя? — Она повернулась к нему, и в ее глазах он увидел не свою дочь, а чужую, страшную женщину. — Перед тем, кто мою мать три года назад на сеновале прижимал? Или перед тем, кто за бутылку водки готов был меня, как скотину, продать?

Мать вскрикнула — коротко, как раненый зверь. Отец побледнел. Тайна, которую они хранили вырвалась на свет, затопив избу своим смрадом.