Книга Чернобыль, любовь моя, страница 48 – Надежда Петренко

— Как же это?! Ведь им ведомости должен сам генеральный подписывать! – удивилась я.

Галвинь не удивился, улыбался, молчал.

— Да в том-то и дело, что подписывает! Там у них круговая порука, в «Комбинате», покрывают друг друга! А у нас Григорий сказал: будем записывать себе ровно столько часов с «пятеркой», сколько на самом деле провели в особо «грязной» зоне. И никаких приписок, чтобы все было честно! Как отрезал! Вот ведь молодец какой… Поэтому мы в нашем отделе и получаем вдвое меньше, чем комбинатовские канцелярские крысы из отдела науки, зато – честно заработанные!

Тут и я присоединилась к молчавшему Галвиню и украдкой вздохнула. А Вовка с гордостью продолжал:

— А ты посмотри на наших ребят: все красавцы, высокие, спортивные, и умницы какие! Я еще не встречал такого скопления в одном месте дюжины блестящих умов и светлых голов!

На Чернобыль опустилась августовская черная ночь. Мы решили попробовать зажечь фонарь – большой белый шар, торчавший на нашем крыльце. О, это был замечательный фонарь! Как только из него полился ровный свет, сад и часть улицы ожили, мрак отступил, и, казалось, в мертвом городе, на мертвой и черной улице затеплилась жизнь… Так пили мы чай, сидя в мягких креслах, и следили глазами за полетом ночных бабочек, слепо тыкавшихся в светящийся шар. Потрескивал огонь в печурке, и в продезактивированном доме было тепло. Идиллия…

Не только мне, но и мужчинам тогда почему-то в голову не приходило, чем нам все это обернется.

* * *

Вбегая во двор Правкомиссии следующим утром, я обратила внимание, что в одной из машин ОИиМС, стоявшей, как обычно, напротив входа в ПК, кто-то сидит. Тихо так, как будто спрятался. Приглядевшись, за дымчатыми стеклами я узнала Чернина – блеск очков выдал. «Чего это он там притаился?» – мелькнула у меня смутная мысль, и через пятнадцать секунд, взявшись за работу, я о Чернине забыла. Впрочем, ненадолго, так как еще через минуту он появился в дверях и процедил:

— Хочу вам сообщить, что с сегодняшнего дня время вашего прихода на работу я буду контролировать лично. Как и всю остальную вашу, с позволения сказать, деятельность…

Понятно. Значит, это он в машине меня караулил. Взбесился, видимо, что я вчера Валенко высказалась по поводу лишения обеда.

— И не надейтесь, – продолжал скрипеть Чернин, – что вы здесь, в отделе международных связей, сможете баклуши бить, чем вы, вероятно, всю прежнюю жизнь занимались.

Эта фраза была каплей, переполнившей чашу. Я схватила лист бумаги, ручку и стала записывать.

— Что это вы там пишете, когда я с вами разговариваю? – возмутился мой мучитель.

— Записываю ваши бессмертные высказывания, Владимир Викторович! Чтобы не забыть ваш стиль руководства.

Тут Чернина словно ужалили. Что уж там пришло ему в голову в связи с моей вполне невинной выходкой, не знаю, только он побледнел, позеленел и выскочил из телетайпной. Я-то, честно говоря, записывать стала, чтобы занять себя чем-то и не отвечать на хамство, а он, видимо, решил, что для докладной… Что ж, дело хозяйское, каждый понимает в меру своей испорченности.

Через десять минут по селектору позвонил Валенко, вызвал к себе.

— Ты, старуха, чего Чернина нервируешь? Записываешь за ним, тоже мне, писательница нашлась! Ты давай кончай компрометировать моего лучшего руководящего работника! Чего добиваешься? Я тебя уже премии лишил? Лишил. А будешь строить из себя суперзвезду – заставлю горничной работать. И вылетишь отсюда в два счета: это в писательстве ты кое-что смыслишь, потому что тебя этому учили, а как горничная будешь легко уязвима, ты ведь профессионально убираться не умеешь, а я, учти, работу горничных очень строго проверяю, найду где-нибудь под машинкой пыль невытертую или, скажем, дохлых мух увижу на полу – и уволю тебя за профнепригодность… Кстати, не забудь, что сегодня совещание отдела, тебе протокол вести.