Книга Ловушка для сверчков, страница 57 – Владимир Медведев

— Ясно. Божий промысел.

— Ничего тебе не ясно! – рассердился мой собеседник. – Не может быть никакого Промысла, потому что нет никого, кто промышляет. Там, наверху, – пусто. Судьба – ну, это типа… – Он задумался, подыскивая слово.

«Забавно, – подумал я. – Питекантроп-философ. Надо быть с ним осторожнее, этот в пылу спора и дубиной огреет». Вслух сказал:

— Ага, типа кармы, закона воздаяния.

По его лицу понял, что опять не угадал. Однако за дубину он не схватился, а, напротив, торжествующе улыбнулся:

— Опять мимо. Карму можно угадать и преодолеть. Случай налетает внезапно, его никто не ожидает, с ним никто не справится.

— Ясно, – сказал я. – Отрицание свободы воли. Извращенный вариант фатализма.

В это время дверь приемной отворилась, выпорхнула фея с белыми волосами, вслед за ней вышел герольд-деревенщина и провозгласил:

— Карл Штайнер!

— Это меня, – сказал питекантроп и заковылял навстречу случаю.

С Карлом Штайнером мы разговорились случайно, что, кстати, соответствовало его сомнительной теории. Да и сомнительно было, что примут его в актеры – с его-то внешностью. Не хочу быть грубым, но со свиным рылом нечего соваться в калашный ряд.

Дверь в очередной раз открылась, явив миру моего нового знакомца Карла, а вслед за ним герольда, объявившего:

— Константин Каледин!

Не ожидал, что меня вызовут так скоро, и не успел собраться. Я и не стал сосредотачиваться. И пошел, как был, в довольно рассеянном состоянии. Навстречу мне шел Карл, и у меня против воли вырвался традиционный вопрос:

— Приняли?

Карл подмигнул мне. Понимай как хочешь.

Я вошел в приемную. Герольд вошел следом за мной, закрыл дверь и сел на стульчик, стоящий рядом со входом.

Под приемную, по-видимому, приспособили кабинет кружка рисования. Мольберты были составлены в одну половину комнаты, а в центре стоял большой стол, в центре которого восседал человек, в котором невозможно было не угадать Юрганова.

Выглядел он как эталонный режиссер глубокой древности – середины двадцатого века. Сейчас таких экземпляров осталось очень мало (если вообще хоть кто-нибудь сохранился), и в наши дни режиссер похож на кого угодно – сантехника, бухгалтера, гопника, пчеловода, чиновника, байкера, но только не на Мастера. Юрганов, может быть, последний из гильдии, кто соответствует канону прежних лет: вдохновенно откинутая назад грива смоляных волос, крупное лицо, крупный нос, крупные губы, горделивая осанка, вельветовые брюки, твидовый пиджак и длинный красный шарф, свободно брошенный вокруг шеи.

Справа от него восседал (именно восседал, по всей вероятности, на какой-то подставке, ибо возвышался над поверхностью стола почти наравне с режиссером) невзрачный молодой человек с незапоминающейся внешностью, который едва взглянул на меня и тут же отвернулся. Слева сидел маленький джентльмен средних лет, чрезвычайно приветливый на вид.

— Нуте-с, что вы нам покажете? – спросил Юрганов.

Я встал в позу и объявил:

— Монолог Дмитрия Шемяки из трагедии «Василий Темный».

Маленький джентльмен одобрительно и ободряюще кивнул. Получив нежданную поддержку, я начал декламацию: