Онлайн книга «Ловушка для сверчков»
|
До появления Миши Кузнецова театр не имел названия. Собственно, он и существовал-то лишь в проекте. Но вот начались первые занятия и репетиции. Юрганов, глядя из зала на сцену и сравнивая Михаила с новичками, по какой-то прихоти воображения вспомнил сонет Джона Китса «Кузнечик и сверчок» и наполнил его образы своим собственным смыслом. У поэта речь идет о бессмертной поэзии земли, явленной повсюду – и в мелодии вольного певца Кузнечика, и в тихом стрекоте скромного комнатного насекомого – Сверчка. Юрганов же увидел в сонете нечто совсем иное. В выборе названия для будущего театра – «Кузнечик и сверчок» – скрывалось снисходительное, чтоб не сказать пренебрежительное, отношение режиссера к актерам, коим в лотерее судьбы достался билет невеликой стоимости. Мысленно он именовал их сверчками. И кто знает, не было ли это также бессознательной ссылкой на ужаснувший Юрганова клип на YouTube: чудовищный кузнечик в панцире, утыканном хитиновыми лезвиями, крючками и колючками, держал в пасти своего двоюродного братца – маленького сверчка – и медленно жевал его, хрумкая железными жвалами и размахивая усами. Двоюродный братец слабо шевелил ножками. Ролик довольно точно рисовал масштаб соотношения между талантом гения и средними способностями рядовых актеров, а кстати, подходил и для безжалостного обращения Миши Кузнецова с его учениками. Педагогом он оказался превосходным. Одно занятие с ним стоило месяца в театральном институте. Он глубоко понимал суть актерского ремесла, на ходу изобретал оригинальные педагогические приемы и был при этом чрезвычайно требовательным, даже деспотичным. Занимались они в студии, когда сцена была свободна. Юрганов любил наблюдать за их общением на подмостках. Василий Иванович, терпеливый, спокойный, уравновешенный, полностью подчинялся своему требовательному учителю, непредсказуемому, как дзенский наставник. До палок, впрочем, дело не доходило. Грубостей хватало. — Васька, ты не в цирке! – кричал молокосос Кузнечик Василию Ивановичу Калачеву, заслуженному артисту России, которому через несколько лет стукнет пятьдесят. На сцене Калачев безропотно сносил любое оскорбление. Зато вне уроков он вел себя с исключительным достоинством. Спорили они постоянно. Дочь Берсенева в их диспутах не участвовала. Пока они спорили, она прилежно трудилась над заданием, которое дал ей Кузнечик, или, если час был поздний, выходила к поджидавшему ее «мерседесу» и уезжала. Сеня – тот слушал спорщиков с раскрытым ртом, не понимая, очевидно, ни слова. Однажды Юрганов ненароком подслушал разговор Кузнечика и Калачева в пустом зале после репетиции. Это было их личное время и личное общение, куда нет доступа даже режиссеру. Они не обращали на него внимания, хотя обсуждали технический термин «минималы», который он тогда придумал и запустил в оборот, чтобы не произносить оскорбительного «лилипуты». — Мне наплевать, – надменно говорил Кузнечик. – Пусть зовут лилипутами, минималами, уродами, как хотят… Ко мне это отношения не имеет. Калачев возразил: — А я слово «минималы» не приемлю. Оно нашей участи неверный смысл придает. Выставляет нас какими-то механизмами. А мы – невысокие. Нет, не потому, что ростом не вышли. Главное – мы духом над миром не возвышаемся, самостью не возносимся. Наша участь естественным путем подвигает нас к кротости… |