Книга Бетонное алиби [сборник], страница 196 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— В моем рабочем столе долго лежали фотографии с места ужасного преступления: на них расчлененный труп женщины с обезображенным лицом, искаженным невыносимой болью, повсюду кровь и следы борьбы. Это зверски совершенное убийство потрясло тогда всю нашу область. Все случилось в заброшенной квартире, там, видать, лет тридцать никто не жил — кругом одна рухлядь, начиная с поеденного грызунами коврика на входе и заканчивая креслом, которое задень пальцем — развалится. Там и произошла кровавая драма, похлеще даже, чем в самых жестоких фильмах ужасов. Передо мной предстало страшное зрелище, напоминающее полотно, нарисованное руками безжалостного убийцы с черной душой. Женский труп лежал среди разбитых чашек и грязной посуды, одежда разорвана, все вокруг залито кровью. Эти страшные детали не давали мне покоя ни днем ни ночью. Я понимал, что могу навсегда сломаться. Только вот тогда рядом со мной не было никого, кто мог бы подбодрить, сказать: мол, ничего, все временно, втянешься… Ну или что-то типа того. Что обычно говорят в таких ситуациях? Не знаю даже… на ум, полковник, ничего не приходит. Тогда, осознав свое одиночество, я внушил себе сам, что я — профессионал, и моя задача — разобрать каждую улику, проникнуть в суть жестокости и понять мотивацию. Я аккуратно фотографировал, сверяя каждую деталь, искал отпечатки. В воздухе, как сейчас помню, стоял запах трупного разложения. А как на сердце было тяжело — вы даже не представляете! На первой практике… мне было девятнадцать. И мне было дико страшно, Лев Иванович. Не знаю, о чем я думал, когда отец отправил меня учиться на криминалиста. Тогда я безумно жалел о том, что пошел у него на поводу, и даже отчасти винил его. Время шло, и внутренний протест против жестокости только рос. Потому что я видел лицо жертвы, боль и страх в ее глазах, слышал ее крики через фотографии. Несмотря на жуткую картину, я должен был сохранять хладнокровие.

Мне надолго запомнились эти кровавые следы на полу, слабо затертые, словно преступник даже не пытался толком затереть за собой следы. Будто он собой гордился. Где-то в глубине души я ощущал это все не как преступление, а как разрушение человеческой морали.

Эту сволочь поймали только через два года. Он успел унести еще семь жизней… Возможно, Шекспир был прав, и ад пуст, а вся чернь здесь?..

Пелена событий перед глазами полковника мгновенно рассеялась, вернув обратно в квартиру Михалева-Ласточкина.

Опер не отпускал криминалиста, заставляя смотреть ему в лицо.

— Послушай. Ты на взводе. Натворишь глупостей. Не теряй чести и достоинства. Не забывай, кто ты есть. Будь мужиком. Врезать разок за свою женщину — можно, напомнив, что девочек обижать нельзя, но грань не переступай.

— Но Лев Иванович!..

— Я сказал. Либо так, либо я тебя увожу. Ты понял меня? Это вопрос моего доверия к тебе. А я тебе верю, Гришань. Верю. Давай.

Верхняя губа Емельянова раздраженно дернулась. Высвободившись из хватки Гурова, он, вымещая всю свою боль, с диким криком со всего размаху впечатал кулак в стену, а затем еще раз, и еще, пока пыл не утих, а разум не вернул контроль над телом.

— Вот теперь иди.

Выждав минуту и сообразив, что в комнате не слышно ни звука, Гуров решил вернуться и разведать обстановку. Ступая по коридору, он ненароком раздавил ботинком несколько пробегающих по своим важным делам тараканов и, поморщившись, снова отдернул занавеску, чтобы войти, но тут же замер от увиденного.