Книга Император песчаных карьеров. Том 2, страница 40 – Антон Панарин

Оставался Гелиос.

Паладин по-прежнему стоял на коленях и смотрел на дымящийся котлован. Свет от расплавленного стекла на дне воронки окрашивал его лицо в оранжевые тона, и по щеке медленно стекала одинокая слеза, которую он не пытался стереть.

— Гелиос, — позвал я. — Нам пора.

Он не ответил и даже не шевельнулся.

— Эй, святоша, — повторил я, и на этот раз в моём голосе не было ни сарказма, ни привычного подкалывания, потому что я видел, как человек разваливается на куски прямо на глазах, и шутить над этим было бы подло даже по моим весьма гибким моральным стандартам. — Мы уходим. Либо ты идёшь с нами, либо остаёшься здесь и ждёшь, пока крейсеры тебя найдут.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ненависти, не было привычного осуждения, которым он награждал меня при каждом удобном случае, называя «порождением ночи» и «демонологом». Там была только боль — такая глубокая и всеобъемлющая, что мне стало не по себе, потому что эта боль была не физической, не от ран или побоев, а от чего-то гораздо более страшного, от разрушения смысла, от осознания того, что вся твоя жизнь, все твои клятвы, всё, во что ты верил и ради чего был готов умереть, оказалось ложью.

— Идём, — тихо сказал я, шагнул навстречу из акульей пасти и протянул ему руку.

Гелиос смотрел на мою руку несколько секунд. Потом медленно поднялся сам, без посторонней помощи, отряхнул песок с колен и молча пошёл к акуле. Забрался внутрь, сел в самый дальний угол и уставился в стену.

Я залез последним, устроился поудобнее, насколько это было возможно в утробе демонической рыбы, и мысленно скомандовал: «Липецк. Живо».

Акула закрыла пасть, отрезая нас от солнечного света, от запаха гари, от вида стеклянного котлована, в который превратился город, где я нашёл свой дом из прошлой жизни и тут же его потерял. Нырнула в песок и понесла нас прочь от Воронежа, которого больше не было, прочь от крейсеров, прочь от империи, которая только что показала своё истинное лицо.

В компании изувеченного пирата, сумасшедшего шамана и сломленного паладина, мы ехали в Липецк. А за спиной дымился котлован на месте города, уничтоженного ради того, чтобы добраться до одного-единственного человека.

До меня.

И от этой мысли внутри становилось так холодно, что даже тёплое нутро акулы не помогало согреться.

Липецк встретил нас дождём. Не песчаным, а самым настоящим водяным дождём, который лил с неба тяжёлыми струями, превращая песок в грязную кашу. Для Великой Пустоши это было настолько необычное явление, что я на секунду решил, будто мы промахнулись, и акула вынесла нас в какой-то другой мир.

Но нет, Липецк действительно стоял на краю Пустоши, но уже в предгорьях, где климат заметно отличался от бесконечной засухи бескрайних песчаных океанов, так что дожди здесь были редким, но вполне реальным явлением.

Акула выплюнула нас на окраине города, за грядой невысоких каменных холмов, поросших той самой фиолетовой травой, которую я впервые увидел у оазиса, кажется, целую вечность назад. День клонился к вечеру, небо над головой было затянуто свинцовыми тучами, а дождь лил так упорно и методично, словно кто-то наверху открыл кран и забыл его закрыть.

В прошлой жизни я бы проклял такую погоду, потому что зонтик всегда оставался дома именно в тот день, когда он был нужен. Сейчас же я замер под дождём, подставив лицо частым каплям, и чувствовал себя до неприличия счастливым, потому что дождь означал воду, а вода означала жизнь.