Книга Восхождение Плотника. Том 4, страница 47 – Антон Панарин

Петруха привёл кобылу с телегой и мы не спеша отвезли четырнадцать гробов в деревню. Родственники простились с умершими, положили их в сосновые ящики и накрыв крышками понесли на кладбище расположившееся за северным частоколом.

Земля промёрзла на два штыка лопаты, и мужики долбили её ломами, кирками и всем что попадалось под руку. Пар валил от спин, матюги растворялись в морозном воздухе, но никто не жаловался. Когда хоронишь соседей и сослуживцев, жаловаться на мёрзлую землю как-то не с руки.

Гробы перенесли к погосту на руках. Носильщики шагали не проронив ни слова, снег скрипел под сапогами, а за процессией тянулась вся деревня, включая стариков, баб и детвору. Бабы несли на головах платки из чёрной ткани, мужики шли с непокрытыми головами несмотря на мороз. Рыжий стражник ковылял, опираясь на копьё вместо палки, и каждый шаг давался ему с заметным трудом.

Четырнадцать могил расположились в два ряда на склоне холма, под старыми берёзами с облетевшей листвой. Волхва в деревне не было. Ближайший, по словам деревенских, обитал в двух днях пути вниз по реке, и ждать его никто не мог, потому что тела уже окоченели и откладывать погребение дольше было нельзя.

Как только гробы опустили в ямы, бабы заголосили что есть мочи. Я стоял у крайней могилы, где лежал рябой, мой стражник, чьё имя я так и не успел запомнить при жизни. Рядом опускали Тимофея-крепыша, который за пять золотых согласился идти на смерть и накаркал себе гибель.

Вина грызла меня сильнее чем незажившие рёбра, потому что эти люди погибли по моей вине. Если бы я не торопился, то утром старосту взял бы за жабры приказчик, а в итоге вон как всё обернулось.

К слову, Микулу хоронить не стали. Я собрал жителей и рассказал всё как есть. Местные прокляли прошлого старосту, собрали его кости и вышвырнули за частокол со словами «пусть эту погань зверьё доест».

Мужики уже взялись за лопаты, когда со стороны леса послышался хруст снега. Деревенские обернулись и замерли. По тропе к погосту шла Пелагея, в своём длинном тёмном плаще, с посохом из белого дерева в левой руке и откинутым капюшоном. За ней семенила Злата, кутаясь в овчинный полушубок.

Толпа подалась назад. Баба с чёрной повязкой вцепилась в мужа и прошептала что-то, от чего тот побелел. Двое мальчишек нырнули за спины матерей. Рыжий стражник дёрнулся было вперёд, но вспомнив прошлый опыт общения с ведьмой, благоразумно остался на месте и уставился себе под ноги.

Пелагея подошла к ближайшей могиле, оглядела ряды гробов и деревенских, столпившихся поодаль, и ни слова не говоря воткнула посох в мёрзлую землю. Посох вошёл в грунт легко, без сопротивления, и ведьма закрыла глаза.

Голос её зазвучал негромко, но отчётливо, и каждое слово разносилось по погосту так, что казалось, ведьма стоит у каждого за плечом. Я не понимал значения её слов, но по телу прокатилась мягкая волна живы. Ничего похожего на обжигающий поток священной рощи. Листья на посохе засветились молочным светом, и свечение расползлось по земле тонкими нитями, коснулось гробов и ушло вглубь промёрзшего грунта.

Ко мне подошла Злата и шепнула:

— Бабушка службу за упокой шепчет. Чтобы умершие не обернулись нежитью.

— И часто нежитью оборачиваются? — Спросил я нахмурив брови.

— Если волколак порвёт, то чаще чем хотелось бы. — Ответила она и замолчала.