Книга Восхождение Плотника. Том 1, страница 14 – Антон Панарин

Я посмотрел на хлеб. Корка была каменной, мякиш серый, и с одного бока по нему расползлось сине-зелёное пятно плесени размером с пятак. Аппетитно, ничего не скажешь. На стройке такой хлеб выбросили бы не задумываясь. Но у меня в животе было так пусто, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя, и даже этот окаменевший огрызок вызвал приступ слюноотделения, как у собаки Павлова.

— Спасибо, мастер, — сказал я совершенно искренне, убирая хлеб за пазуху.

И тут в голове щёлкнуло. Хлебная плесень! Это же чёртов пенициллиум! Грибок, из которого Александр Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году получил пенициллин, совершив одно из величайших открытий в истории медицины.

Конечно, от хлебной плесени до настоящего антибиотика, как от бревна до Кёльнского собора. Но в Средние века люди интуитивно использовали заплесневелый хлеб для лечения ран и лёгочных болезней, и это работало. Криво, косо и непредсказуемо, но работало. А всё потому что плесневые грибки действительно вырабатывают вещества, подавляющие рост бактерий.

У меня бронхит в тяжёлой стадии, который без лечения убьёт меня через десять дней. Антибиотиков в этом мире как я понимаю нет. А вот плесень есть! Прямо у меня за пазухой!

Это не лекарство, конечно. Скорее лотерея. Но это лучше чем ничего. Я уже собирался выходить, когда обернулся и посмотрел на пол мастерской, усыпанный стружкой, щепой и полосами коры, которую я содрал с брёвен за день. Кора лежала кучей. Длинные, скрученные ленты соснового луба, рыжевато-коричневые снаружи, светлые изнутри, ещё влажные и пахнущие смолой.

— Мастер Древомир, — снова обратился я, и мастер поднял голову с выражением «ну что ещё». — Вы не будете против, если я заберу обтёсанную кору? У меня в срубе такие щели что если их не законопатить, то зимой я точно от холоду дубу дам.

Древомир посмотрел на кору, потом на меня и кивнул:

— Делай что хочешь. Кора сырая, для растопки всё равно не годится, только место занимать будет.

Пока он не передумал, я тут же перепрятал кусок хлеба в карман штанов, снял рубаху, расстелил её на полу, как мешок, и принялся набивать корой. Набил так, что рубаха превратилась в тугой, бесформенный тюк, перевязал рукавами и взвалил на плечо. Весило это добро сущие пустяки, но при моём нынешнем состоянии тюк казался неподъёмной ношей.

— До завтра, мастер, — закряхтел я вываливаясь на улицу.

Мастер ничего не ответил, только плотнее захлопнул дверь за моей спиной.

Дорога до дома, если это слово вообще применимо к той конуре, в которой обитал прежний Ярик, заняла минут двадцать и показалась бесконечной. Ноги заплетались, тюк оттягивал плечо, в груди клокотало и хрипело, и каждые двадцать шагов приходилось останавливаться, чтобы продышаться и не упасть.

Мимо проходили деревенские, и я чувствовал на себе их взгляды полные презрения. Кто-то шарахался в сторону, завидев меня, кто-то кривился будто лимон укусил. А одна тётка демонстративно зажала нос и перешла на другую сторону улицы. Что тут скажешь? Я местная звезда.

Добравшись до своей хибары с дырявой крышей, я вошел внутрь и сбросил тюк в угол. Внутри было холоднее, чем снаружи, и это при том, что на улице стоял промозглый осенний вечер. Причина была проста и очевидна даже без инженерного образования: сруб был изрешечён щелями так, словно его собирали не из брёвен, а из макарон.