Книга Сломанный мир, страница 61 – Анна Мори

Гэрэл мысленно обругал себя. Уже второй раз чуть не сболтнул лишнее. Осторожнее надо быть.

— Да, я с Юга, и мое имя из земель Солнечной Птицы, а не Тигра. Но это неинтересно и не имеет значения. Неужели вы всерьез верите в Чужих, государь? Не стоит слушать домыслы неграмотных крестьян и сказки замшелых даосов. Это все равно что верить в… Тигра с Драконом.

— Я верю в то, что границы мира не так узки, как мы привыкли считать, и на свете есть много вещей, которые нам еще только предстоит узнать и осмыслить, – мирно откликнулся Юкинари.

Гэрэл подумал о Чужих. Девочка-лисица, холстина в бурых пятнах, горько-сладкий запах, перемешивающийся с запахом крови. То, что сквозь призму неведения кажется волшебным, прекрасным и загадочным, на поверку оказывается таким же уродливым и печальным, как и все остальное в мире. Эти мысли были неприятны, и, чтобы прогнать их, Гэрэл напомнил:

— Мы говорили о богах.

— Да… – Юкинари помолчал. – Не уверен, что стоит говорить об этом с вами, потому что вижу, вы не согласитесь со мной. Но если вам и правда интересно, я верю в богов, потому что для меня очевидно, что все происходящее в мире неслучайно. Боги ведут нас, меняют, благодаря им на нашем пути появляются важные люди, благодаря им мы переживаем самые счастливые и самые тяжелые мгновения…

— Мне это, по правде говоря, кажется отвратительным, – честно сказал Гэрэл. – Мысль о том, что мы – игрушка в чьих-то руках, что мы беспомощны… Зачем в такое верить?

— Можно принимать судьбу с достоинством – значит, мы не беспомощны. Я думаю, нужно быть благодарным богам: ведь именно они делают нас теми, кто мы есть.

Гэрэл не смог сдержать горький смешок:

— Я с радостью был бы кем-нибудь другим. Да и вы, как мне показалось, тоже не очень-то радуетесь своей судьбе.

— Нет, – твердо сказал Юкинари. – Я рад, что я – это я, что у меня есть власть изменить что-то к лучшему… Вы правы, жизнь – страдание, но ведь именно благодаря горестям и испытаниям мы становимся теми, кто мы есть; и нас любят именно за то, какими мы стали, а не за то, какими могли бы быть. Я верю, что жизнь – одновременно и счастье, если у тебя есть любимые люди, которые разделят с тобой судьбу. Тогда возложенное на тебя богами бремя будет радостью.

Гэрэл решил не спорить – не ступать на шаткую, чужую для него почву: у него не было близких людей, и сближаться с кем-то он не собирался, а если бы и захотел, вряд ли это получилось бы у такого, как он; единственная женщина, которая была ему дорога, умерла так давно, что он почти не помнил ее лица.

А были ли близкие люди у самого Юкинари?

Гэрэл вдруг подумал, что это, может быть, последняя их беседа, и эта мысль его испугала.

— Прошу простить, если что-то из сказанного мной за время разговора обидело вас, – сказал он. – У нас с вами очень разные представления о жизни.

— По крайней мере, вы не сказали «нет»…

— Я пока не знаю, что ответить, – честно сказал Гэрэл. – Но вы ведь придете завтра?

— Приду. Я хочу поговорить с вами о чудесах.

Юкинари улыбался, как улыбаются перед тем, как сделать удачный ход.

Этот разговор озадачил Гэрэла.

Ему открылся недостаток Юкинари, который одним махом перечеркивал все его достоинства. Юкинари был мечтателем. Такую наивность обычно можно встретить лишь у очень юного существа – щенка там или птенца, – который еще не уяснил, что в мире есть зло. И это было удивительно, потому что Юкинари как раз успел продемонстрировать глубокий ум и проницательность, и то, что он привык играть в основном на хороших струнах человеческой натуры, вовсе не означало, что он не знал о плохих. Более того, из того, что Гэрэл знал о жизни Юкинари, выходило, что горя и ненависти тот хлебнул вдоволь, не меньше, чем сам Гэрэл. Так что, видимо, он все-таки признавал умом существование зла, но все равно был непоколебимо уверен в том, что зло это можно одолеть с помощью благородства и доброты. Он был похож на героя одного из старых романов, которые они оба любили. Но вокруг-то был не роман; вокруг была настоящая жизнь…