Книга Сломанный мир, страница 161 – Анна Мори

Кажется, в какой-то момент он все-таки упал.

Кажется, его подняли, потащили куда-то; были резкие удары по щекам, и знакомый голос повторял:

— Не спите… Не смейте спать! Прошу вас…

Но ни удары, ни этот голос уже не могли вернуть его из забытья. Он так устал, и тьма сгустилась над ним.

Не было мысли, что он проиграл или сдался.

«Мы обязательно встретимся, Юкинари, потому что мир огромен и удивителен, как ты и представлял, и все, во что ты верил, – правда; а это значит, что через годы ли, через сотни лет, под совсем другим небом к тебе подойдет человек со знакомыми голубыми глазами, ты только дождись его.

Скоро свидимся».

Он еще помнил сухую колышущуюся траву до самого горизонта – Пустоши, – но воспоминание это отодвинулось, потускнело, как сон поутру.

Кажется, когда-то – минуту, год, жизнь назад? – было жарко и хотелось пить…

Теперь весь мир стал водой. Ледяной водой, от которой коченеют руки и сводит лицо.

В детстве он часто гадал, как выглядит край света. Как это, когда не останется в буквальном смысленичего, даже темноты? Разве кому-то под силу такое представить?

Может быть, именно благодаря скудости его воображения мир не закончился, когда последний из маленьких каменистых островов остался позади: просто в нем не осталось ничего, кроме серого моря, такого же серого тяжелого неба и маленькой лодки посередине. Волны встряхивали ее, и каждый раз, когда они перехлестывали через борт, иглы холода впивались в тело с новой силой.

Он греб, пока руки не уставали от весел, потом делал передышку, потом снова греб. Никаких ориентиров не было, так что не было и возможности определить, в каком направлении движется лодка, не плавает ли он кругами. Впрочем, возможно, это не имело значения. Он знал, что нужно просто плыть вперед.

В мире снов он не чувствовал голода или жажды, зато прекрасно ощущал холод и прилипшую к телу ледяную одежду. Он так замерз, что руки почти не двигались.

Так просто было проснуться. Тогда все закончилось бы. Но мама во сне сказала довериться чутью. А чутье подсказывало, что должно быть именно так.

Выдержать. Надо плыть вперед.

Потом он уже не чувствовал заледеневшего лица. Уронил весла на дно – руки не могли их удержать. Волны продолжали потихоньку толкать лодку вперед.

Ему кажется, минула целая вечность – вечность медленного болезненного умирания без возможности умереть (это ведь был сон, а во сне, наверное, не умирают). Он не знает, сколько прошло часов в том, настоящем мире. На самом деле в конце он даже не думает об этом, попросту забыл о том, что есть какой-то другой мир кроме холода, боли и этой ледяной воды на километры и километры вокруг.

«Тебе нужно пересечь это море», – сказала мать. А у него в голове крутится: нет, такого не бывает, это – ложь. Если бы даже смерть не разделила их, что бы это изменило? Разве можно дотянуться до чужого сердца? А ведь он почти поверил, когда Юкинари был еще жив, что никакого моря нет и не было никогда, что они верят в одно и то же. Но теперь видит собственными глазами это море, эту пропасть, что всегда будет лежать между тобой и другим человеком, и ему становится страшно. У каждого свой мир-внутри-сердца, свой остров. Можно сколько угодно желать сблизиться с кем-то и воображать, что преодолеваешь ради этого огромные расстояния, но на самом-то деле каждый остается на месте, и никто никогда не станет ближе друг к другу ни на шаг. Каждый человек одинок, как устрица, запертая в раковине. И надежда на то, что можно по-настоящему понять другого человека – точно такой же самообман, как мысли о пересеченном море; жестокий самообман. Вот оно, прямо перед глазами, это бескрайнее море, расстилается от одного горизонта до другого, и никому никуда не доплыть, и все, что можно сделать, – повернуть назад, вернуться на свой дурацкий остров с мертвыми чайками.